Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

из фляги. Лёд Ларрей наколол сам, завернул в проваренный холст и обложил им рану по краям на четверть часа. Холод глушит в коже нервы и сжимает сосуды, это в моём веке знал всякий студент. Ларрей дошёл до этого сам, на снегу под Эйлау.

Руки мы вымыли уже после льда, известковой водой из моей фляги, по локоть, со щёткой. Ларрей смотрел, как мою я, и, ничего не спросив, вымыл свои так же. Инструмент я протёр спиртом, и его подъёмник тоже.

Голову Демьяну держал Ляховский, а руки и ноги мне держали двое французских служителей. Демьян после припадка лежал оглушённый, но мне надо было, чтобы он меня услышал.

— Потерпи, братец, — проговорил я ему на ухо по-русски. — Будет больно, потом полегчает.

— Начинаю, — предупредил я Ларрея по-французски.

Края раны я продлил вверх и вниз и откинул кожу двумя лоскутами. Демьян застонал и рванулся, служители налегли на него. Голова кровила, хотя лёд и сделал своё, и Ларрей пальцами придавливал края, покуда я перехватывал шёлком сосуды покрупнее. Под кожей открылась кость. Пятак сидел внутри, одним краем вдавленный, а другим ещё державшийся за соседнюю кость, и из-под вдавленного края сочилась тёмная кровь.

Трепан я поставил вплотную к краю вдавления, на целую кость. Едва коронка взяла кость, центральное сверлице я вывинтил и повёл коловорот дальше, в четверть оборота, слушая, как скрипит под зубьями. Ларрей наклонился так низко, что я чувствовал его дыхание у себя на щеке. Демьян затих, кость боли не чует.

Когда скрип сделался глуше, я перестал давить вовсе и довёл последние обороты почти на весу. Круг кости вышел.

— Подъёмник, — попросил я.

Ларрей вложил мне в ладонь свой, с костяной ручкой. Я завёл его через окошко под вдавленный край и потянул вверх, медленно, по волосу. Кость скрипнула, подалась и вышла целиком. Под нею торчал осколок, тонкий и острый, длиной с ноготь, и остриём он упирался в оболочку мозга, однако насквозь её не прошёл. Я вынул его пинцетом. Следом вышел сгусток, небольшой и чёрный, а под ним открылась целая оболочка, и она ходила в такт пульсу.

Вдавленный кусок я решил обратно не ставить. Три дня он пролежал в грязной ране и загноился бы наверняка. Голова у Демьяна зарастёт рубцом, а шапку он будет носить и так. Открытое место я промыл тёплой солёной водой, кожу свёл редкими швами и в нижний угол вложил полоску холста, чтобы было куда выходить сукровице.

Последний шов я завязал часа в три пополудни.

Правая рука Демьяна больше не дёргалась. Я ждал припадка, держа пальцы на его запястье, и Ларрей ждал рядом. Припадка не было ни через четверть часа, ни через час.

Потом Демьян открыл глаза и повёл ими по сводам кирхи, не понимая, где он.

— Где я? — спросил он хрипло, по-русски.

— У французов, братец. В плену. — Я наклонился к нему. — Сожми мне руку. Правой.

Он сжал. Слабо, но сжал.

Ларрей выпрямился и долго смотрел то на Демьяна, то на мои руки.

— Где вас этому учили, мсье Салтыков?

— Головы моё ремесло, — ответил я. — Зимой в Петербурге я вскрыл череп мастеру, который расшиб голову о накат. Нынче он опять работает.

— Об этом надо писать.

— Напишу, когда вернусь домой.

Ляховский мыл руки в тазу рядом со мной и тёр их дольше, чем было нужно.

— В Пултуске я думал, что русские лекари своих бросают, — сказал он, не глядя на меня. — Теперь буду знать, что не все.

Я кивнул ему и взялся за полотенце.

Перед уходом я растолковал Ларрею, что делать с Демьяном. Кровь ему не пускать вовсе. Лежать высоко, голову держать в холоде, повязку смотреть утром и вечером, а холст из раны вынуть на второй день. Ежели пойдёт жар или начнётся припадок, повернуть на бок, не держать силой и прислать за мной.

— Смотреть его я буду сам, — пообещал Ларрей. — А ответ Штоссу пришлю вам с Ляховским.

* * *

На наш берег я вернулся, когда солнце уже касалось воды. Никитин ждал у лодок и, увидев меня, перекрестился.

— Голову, значит, вскрыли? У французов? — спросил он, когда я рассказал.

— Вскрыл. Нашему егерю.

— А Ларрей что?

— Придавливал края и подавал мне подъёмник.

Никитин помолчал, переваривая это, и вдруг расплылся в улыбке так широко, что я тоже рассмеялся.

Пултусского полкового лекаря я разыскал в третьем лазарете. Он сидел на ящике у котла и чистил ножи.

— Двадцать шесть из ваших сорока трёх дожили до весны, — сказал я. — Их приняли французы и увезли во Францию.

Он отложил нож, перекрестился и уставился на огонь под котлом.

Утром одиннадцатого меня перехватил у лазарета штаб-лекарь Гюбнер, тот самый, что спорил со мной о речной воде. Про мою поездку он узнал раньше, чем я успел кому-нибудь рассказать.

— В главной квартире уже говорят, господин Салтыков, что вы ездите к французам обедать, — сообщил он, поджав губы.

— Обедать мне там было некогда, господин штаб-лекарь. Я резал голову нашему егерю.

— Нашего егеря вы получили бы и так, по размену.

— Демьяна Котова по размену вы получили бы только в гробу, — возразил я. — А так получите живым.

Гюбнер помолчал, хотел что-то ответить и не ответил. У нижних ям, я заметил, по-прежнему стоял его часовой.

Потом я был у Виллие, и он читал мои листы молча, покуда не дочитал. На первом я записал, что у французов устроено лучше нашего. Фуры на рессорах, с выдвижным полом, куда раненого кладут, не перекладывая. Хирурги при фурах верхом, у самой линии огня. Лёд от боли. И раненые в лазарете лежат по тяжести ран, чина там не спрашивают.

Второй лист был о том, чего у Ларрея нет вовсе. Пакетов у них нет совсем, и носильщиков из рот тоже. Руки известью у них моет один Ларрей, и тот со вчерашнего дня.

На последнем я выписал двадцать три наших пленных, с полками и ранами, и в самом низу Демьяна Котова.

— Эфир? — спросил Виллие, не поднимая глаз.

— Остался у Никитина, Яков Васильевич.

— А известь, выходит, отдали.

— Он смотрел, как я мою руки перед раной. Спрятать это можно было, только не вымыв рук.

Виллие хмыкнул и постучал пальцем по первому листу.