Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— И он жив?

— Ходит с палкой. Нынешней весной уехал в Москву своими ногами.

Ларрей молчал, ожидая продолжения, и я рассказал ему, как было. Рану я вычистил, промыл известковой водой и положил ногу в гипсовый жёлоб, оставив над раной окно, чтобы видеть её каждый день. Под Пултуском из трёхсот девяти раненых я отнял девять рук и ног, и только там, где отнять был обязан. Умерло у меня восемнадцать.

— Девять из трёхсот, — повторил он. — В гипс? В штукатурку?

— В неё самую.

— Вы мне покажете этот ваш жёлоб.

— Покажу, — ответил я. — Когда вы покажете мне ваши летучие фуры.

Он прищурился и вдруг рассмеялся, а Ляховский за моей спиной хмыкнул.

Всерьёз препираться с Ларреем я не собирался. Для своего века он был прав. Когда руки грязные и извести нет, раздробленная кость на третий день начинает гнить, и тогда спасать уже поздно. Мой жёлоб держался на известковой воде и на том, что рану Павла я сам смотрел каждый день, всю дорогу до Петербурга.

Фуры стояли во дворе пастората, за кирхой. Их было шесть, лёгких, на двух высоких колёсах, с кузовом под выгнутой крышей, и одна большая, на четырёх. Молодой хирург с перевязанной ладонью, который пошёл за нами, нагнал Ларрея у ворот.

— Господин главный хирург, это же русский, — шепнул он.

— Он хирург, — отрезал Ларрей. — Открой ему заднюю дверь.

Я забрался внутрь. Пол в кузове был сделан из рамы с тюфяком и выдвигался наружу на валиках, так что раненого клали на него прямо у земли и задвигали обратно вместе с тюфяком, не перекладывая. По бокам светились два оконца, спереди и сзади были дверцы. Я надавил на пол коленом, потом всем весом, и кузов мягко качнулся на рессорах.

Наши фуры возят раненых на голых досках и вытрясают из них душу на первой же версте. Такую фуру мне сделает любой каретник на Литейной, были бы чертёж и деньги. Чертёж я снимал глазами тут же, мерил шагами кузов и считал спицы в колесе, а Ларрей стоял рядом и не мешал.

— Раненый у меня через час после пули уже лежит под ножом, — похвалился он, когда я спрыгнул на землю. — Через час, мсье Салтыков.

У нас под Фридландом раненые ждали подвод до темноты, а иные и до утра. Эти фуры стоили куда больше моего жёлоба, и сделка вышла в нашу пользу, как и велел Виллие.

* * *

Наших в кирхе лежало двадцать три человека, у боковой стены, под хорами, на той же соломе, что и французы. Я обошёл всех и записал каждого, с полком и раной, для размена. Перевязаны они были не хуже французов. У двоих на руках я узнал свои собственные пакеты, надорванные по нитке.

— Домой-то нас отпустят, ваше благородие? — спросил меня рыжий драгун с перевязанной ногой.

— Отпустят. Я вас всех переписал, и бумагу отдам Виллие.

Драгун перекрестился и кивнул на соседа у стены.

— А этого вот гляньте. Демьяном звать, Котов, из егерей. Его гусар у огородов достал, когда мы последними отходили. Вчера бить начало.

Пока я снимал с Демьяна повязку, его правая рука дёрнулась раз, другой, потом задрожала вся, от пальцев к плечу. Следом перекосило правую половину лица, и через несколько вдохов его било уже целиком. Я повернул его на бок, придержал голову и считал вслух. Припадок отпустил его, когда я досчитал до сорока двух.

Рана была на левой стороне головы, выше уха на ладонь, длиной в два пальца. Края её припухли и покраснели, из глубины тянуло сукровицей. Я повёл по ней пальцем и нащупал под кожей ступеньку. Кусок кости размером с пятак ушёл внутрь и одним краем сидел на ноготь глубже соседней кости.

Зрачки у Демьяна были ровные и на свет отвечали оба. Пульс у него был частый, дыхание спокойное. Между припадками он приходил в себя, хоть и вяло, и на оклик открывал глаза. Шамшев зимой лежал совсем иначе. Большой крови под костью, по всем приметам, не набралось. Давила сама кость.

На сгибе левой руки я заметил свежий надрез от ланцета.

— Кровь ему пускали? — спросил я служителя.

— Дважды, мсье.

— Больше не пускать.

Ларрей следил из-за моего плеча, как я ощупываю рану.

— Что вы думаете? — спросил он.

— Кость вдавлена и давит на мозг слева. Левая половина головы правит правой стороной тела, оттого его и бьёт с правой руки. Покуда кость давит, припадки будут чаще и злее. А грязный обломок третий день лежит в открытой ране, и скоро под ним пойдёт гной. Тогда его уже не вытащить.

— Мы трепанируем редко. Из десятка выживают двое, и то не всякий раз.

— Если его не трепанировать, он почти наверняка умрёт.

Понимал я и другое. Умри Демьян у меня под руками здесь, во французской кирхе, у нас скажут, что русский лекарь поехал к неприятелю резать своих. А французы скажут, что русские режут головы, как мясники. Только этот расчёт ничего не менял. Оставь я Демьяна как есть, он умрёт и так, а под ножом у него оставался шанс.

— Вы хотите оперировать здесь? Сейчас? — спросил Ларрей.

— Здесь и сейчас. Он наш. Своих я не оставляю.

Ларрей перевёл взгляд с Демьяна на меня и снял мундир.

— Тогда я вам ассистирую.

Когда французские служители понесли к Демьяну таз и ведро, наши под хорами зашевелились у меня за спиной.

— Ваше благородие, никак резать его собрались? — приподнялся на локте рыжий драгун.

— Резать буду я, — ответил я. — А французы подержат.

Труднее всего было с болью. Эфир остался на нашем берегу, у Никитина, вместе с единственным человеком, который умеет считать при нём дыхание. Опий в такой голове прячет от лекаря всё, что ему надо видеть, и вдобавок давит дыхание. Я сказал это Ларрею вслух и добавил, что выручил бы холод.

— Лёд! — подхватил Ларрей. — Под Эйлау на морозе мои раненые почти не чуяли ножа, и кровь шла скупее. Здешний пивовар держит лёд в леднике.

Пока несли лёд, служитель выбрил Демьяну голову вокруг раны, а я велел вскипятить воды с солью и остудить её до тёплого. Кожу вокруг раны я протёр известью