Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Все трое повернулись ко мне.

— Был, ваше превосходительство.

— Ну и что же? Победа или нет?

Я подумал.

— Не знаю, ваше превосходительство. Я стоял у переправы и считал раненых. Для меня победа была в том, что к ночи я их всех вывез за реку.

Толстый поморщился, но старик с Георгием поглядел на меня внимательнее.

— Толково, — сказал он. — А правду говорят, что вы там мост держали?

— Я там подводы разводил. Мост держали солдаты.

— Скромничаете, — проворчал старик и вдруг нахмурился. — А вот скажите-ка мне, раз уж вы там были. Что вы думаете об этом новом кресте? Для нижних чинов?

— Думаю, что давно пора.

— А я думаю, что вздор, — отрезал старик. — Орден есть орден. Его офицер кровью выслуживает. А теперь всякий мужик, который штыком ткнул, станет ходить с крестом. Уронят орден.

Толстый одобрительно закивал.

Я помолчал секунду.

— Ваше превосходительство, — сказал я. — У меня под Пултуском были люди, которые штыком не тыкали вовсе. Они таскали раненых из-под картечи. Один вынес шестерых, из них четверо живы. Он не офицер и не стрелял ни разу. Ему отказали в кресте, потому что он действий против неприятеля не производил. — Я поглядел старику в глаза. — А что, по-вашему, храбрее: ткнуть штыком того, кто в тебя целит, или пойти под картечь за тем, кто уже упал?

Старик молчал долго.

— Шестерых, говорите? — спросил он наконец.

— Шестерых.

— Гм. — Он пожевал губами. — Имя его запишите мне. Я, может, кому скажу.

Толстый поглядел на него с изумлением, а я достал карандаш.

Дальше меня утащили к обмороку.

У дверей в соседнюю гостиную вдруг поднялась суета, раздался женский вскрик, и я увидел, что на паркете лежит барышня в белом, лет семнадцати, а над ней хлопочут три дамы. Одна совала ей под нос флакон с нюхательной солью, другая махала веером, третья звала лекаря.

Лекарь, как ни странно, нашёлся раньше меня.

Я сразу узнал румяного лекаря в тёмном сюртуке с орденским крестиком — того самого, что год назад на Выборгской острил про кучера, припавшего к квасу. Он уже стоял на коленях и щупал пульс.

Увидел меня, вспыхнул и тут же вскочил.

— Господин Салтыков! Прошу вас! Вам, так сказать, и карты в руки…

Я присел рядом.

Пульс я нашёл частый и слабый, лицо белое, губы бледные, лоб в испарине. Дышала она часто и поверхностно, будто в груди не хватало места.

И места ей действительно не хватало.

— Кто её зашнуровывал?

— Горничная… — растерянно сказала одна из дам. — А что?

— Распустите лиф. Немедля. И откройте окно.

— Помилуйте, сударь, тут же господа…

— Тут господа, а у неё в зале пятьсот свечей съели весь воздух, и шнуровка не даёт ей вдохнуть. Распускайте, я отвернусь.

Я отвернулся. Шнуровку распустили, окно открыли, и через минуту барышня задышала глубже и открыла глаза.

— Ела нынче? — спросил я её мать, которая уже подбежала.

— Нет… Она не ела с утра, чтобы в платье…

— Вот и всё. Покормите её, дайте воды и не зашнуровывайте до конца бала. А лучше увезите домой.

Румяный лекарь стоял рядом и кивал так часто, точно всё это придумал он сам.

— Совершенно справедливо, совершенно! — говорил он. — Я, признаться, всегда говорил, что воздух… Господин Салтыков, позвольте ещё сказать: я слышал про государыню. Какая честь! Какая честь для вашей книги! Я всегда верил, что ваша трубка…

— Благодарю, — сказал я и отошёл, потому что слушать это было выше моих сил.

Настю я в тот вечер почти не видел рядом с собой, и это было правильно.

Ею занялись две женщины, которые знали свет лучше меня. Хотяинцева, которая сидела в кресле у стены и к которой подводили всякого, кто желал познакомиться с рисовальщицей. И Веженская, в тёмно-лиловом, с локоном, уложенным точно на скулу, которая стояла рядом и одним взглядом отсекала тех, кому знакомиться не следовало.

— Она у вас умница, — сказала мне Елизавета Юрьевна, когда я оказался рядом. — Ни разу не сказала лишнего. Её спрашивают про мёртвые тела, а она отвечает про жилы и про то, как рисовать тень. Её превосходительство Хвостова от неё в восторге и зовёт к себе в четверг.

— А Засекин?

— Засекин весь вечер ходит вокруг неё кругами и не смеет подойти, — с удовольствием сказала Веженская. — Это лучшее, что я видела за сезон.

А потом заиграли вальс.

И вот тут я понял, отчего именно в этой зале так много молодёжи и так мало стариков.

При дворе вальса не танцуют, это я знал ещё по Павловску. Государыня его не жалует, и на балу в Павловске о нём не было и речи. Но здесь был не двор. Здесь был частный дом, и хозяин, желая угодить молодым, велел играть то, что при дворе не играют.

Пары закружились.

И я увидел Настю.

Она кружилась в середине залы, в бледно-голубом, и лицо у неё было такое, какого я у неё не видел ни разу, ни в гостиной, ни над таблицами, ни на лестнице, где она отчитывала меня за почерк. Лицо человека, который впервые в жизни делает что-то запретное и счастлив этим.

Кружил её молодой человек лет двадцати шести, высокий, светловолосый, в тёмном вицмундире, и я разглядел его хорошо. Хорош собой, держится свободно, танцует превосходно.

Он подходил к ней за этот вечер в третий раз.

Первый раз в полонезе, второй после ужина, когда они долго стояли у окна, и он о чём-то её спрашивал, а она отвечала и смеялась. Мне было видно, что она объясняет ему что-то руками, показывая на своё запястье, и я понял, что она рассказывает ему про жилы.

Он слушал внимательно. Задавал вопросы.

Хорошие вопросы, судя по тому, как она оживлялась.

— Ладомирский, — сказала рядом со мной Хотяинцева, которая, оказывается, стояла тут давно. — Кирилл Андреевич. Камер-юнкер, служит в Коллегии иностранных дел. Имения в двух губерниях, мать вдова, отец был генерал. Очень хорошая партия, сударь.

— Я не спрашивал, Анна Гавриловна.

— Я знаю, что не спрашивали. — Она поглядела на меня сбоку. — Оттого и сказала.

Вальс кончился.

Ладомирский подвёл Настю к матери, поклонился, поцеловал