Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Анна Гавриловна приняла меня в той же малой комнате, на той же кушетке, и выслушала, не перебивая.

А потом взяла журнал, который я привёз, и прочла последний абзац сама. Два раза.

— Мерзавец, — сказала она с большим удовольствием. — Какой прелестный мерзавец. Знаете, сударь, что в этой строке самое гадкое? Не то, что он её обидел. А то, как он это сделал. Похвалил рисунки, похвалил вас, а в конце между делом вытер ноги о девочку, и всё с таким видом, точно печётся о её же добром имени.

— Именно так, Анна Гавриловна.

— И вы хотите…

— Я хочу, чтобы через месяц это имя в городе произносили с почтением. И чтобы произносили его люди, которых этот журнал побоится тронуть. — Я положил перед ней папку. — Отвечать им в печати бесполезно, всякий ответ только повторит обвинение. Бить морду нельзя. Значит, надо, чтобы похвалил тот, против кого они не посмеют пикнуть.

Хотяинцева раскрыла папку.

Она листала таблицы долго, медленно, поднося каждую к свету. Руку с жилами. Разрез голени с костями и мышцами. Сердце с его дверцами, то самое, которое я когда-то рисовал для неё на листе.

— Это она рисовала? Сама?

— Сама. По моим показаниям и по вскрытиям, которые я ей объяснял словами.

Анна Гавриловна отложила последний лист и воззрилась на меня поверх папки с тем весёлым хищным выражением, которое я у неё уже знал.

— А вы, сударь, понимаете, куда попали? Или просто угадали?

— Не угадал. Я знаю. Но вам виднее, лучше поясните сами.

— Так я вам скажу, чтобы вы понимали наверняка. — Она откинулась на подушки. — Государыня наша сама художница. Не из тех, что вышивают подушечки. Она рисует, гравирует, режет камеи из яшмы и агата. Медальерному делу училась у Леберехта, у академика, и тот говорил, что лучшей ученицы у него не было. Её в Берлинскую академию художеств избрали почётным членом, а это, поверьте, не за одно происхождение делают.

— Не знал, — признался я, и это была правда: про камеи я слышал краем уха, а про остальное нет.

— И ещё, сударь. На ней все женские училища в империи. Смольный, благородные девицы, все, кого учат чему-то, кроме танцев и французского. — Хотяинцева постучала пальцем по журналу. — А этот ваш прелестный мерзавец печатает, что место девицы не за рисунком, а при матери. Вы понимаете, кому он это напечатал?

Я понимал.

— Оставьте мне папку, — сказала Анна Гавриловна. — Я еду в Павловск в четверг. И журнал оставьте тоже.

— Журнал-то зачем?

— А затем, что последний абзац я ей прочту сама. Вслух. — Она улыбнулась. — У меня голос хороший, я умею читать так, что всякое слово слышно.

Прежде чем уехать, я всё-таки послушал её сердце, потому что приехал с трубкой и уезжать, ничего не сделав, не люблю.

Держалась она хорошо, я это слышал сразу. Первый тон хлопал, урчание стояло на своём месте, но внизу было сухо, и ритм сбивался реже, чем в прошлый раз.

— Ну? — спросила она.

— Держимся.

— Держимся, — повторила Хотяинцева и вдруг засмеялась. — Знаете, сударь, мне ведь теперь жить интересно. Прежде лежала, считала дни. А теперь то у вас девица в журнале, то государыня. Вы мне как лекарь вредны: волнуете.

— Волнение вам можно. Лестницы нельзя.

* * *

К своему старшему брату Андрею я пошёл через день, в его контору, после присутствия, когда там уже никого не было.

Брат сидел за столом над бумагами и поднял голову, когда я вошёл.

— Михайло? Случилось что?

— Нет. — Я сел напротив и снял шапку. — Андрей, я пришёл спросить тебя об одной вещи, и спросить её мне надо было ещё в январе. Всё откладывал. То Павел, то отец, то Варенька, то крест, то Шамшев с его дырявой головой. А вопрос висит.

Андрей отложил перо.

— Тётушка, — сказал он.

— Тётушка Аграфена Кирилловна. — Я кивнул. — Ты послал мне знак осенью. Я его получил под Шавлями, через восемнадцать дней. Написал тебе, отослал с курьером Виллие. И больше ничего не узнал. Ни письма, ни строчки. А когда вернулся, всё было на месте, двор стоит, люди целы, никто ни о чём не поминает. Что это было?

Андрей откинулся на стуле и некоторое время глядел на меня.

— А я думал, тебе Штосс рассказал, — проговорил он наконец.

— Штосс мне рассказывает числа. Про тётушку он молчит.

— Ну конечно. — Брат усмехнулся. — Штосс человек аккуратный. Он полагает, что раз дело кончено, так и говорить не о чем. Ладно. Слушай.

Я присел рядом. И тогда он рассказал:

— В сентябре, недели через три после твоего отъезда, к Штоссу пришли. Не с угрозой и не с бумагой. С предложением. Торговый дом, солидный, из тех, что берут казённые поставки. Им, говорят, отдали подряд на хлорную известь для армии, большой подряд, а своих мастерских у них нет. Не возьмёт ли двор за Рогаткой на себя поставку этой извести.

— Много?

— Много. — Андрей назвал число.

Я молчал, потому что считать умею.

— Это пять лет нашей работы, — сказал я. — При том, что мы варим сейчас.

— Вот и Штосс сказал то же самое, слово в слово. — Брат кивнул. — Только они и тут всё предусмотрели. Аванс дают сразу, большой, чтобы расширились, наняли людей, котлы новые поставили. Цену дают хорошую, выше, чем сами продаёте. Бумаги красивые, с печатью, всё по форме.

— А срок?

— А вот срок, Михайло, стоял короткий. — Андрей постучал пальцем по столу. — И неустойка. За всякий недопоставленный пуд в срок — втрое против цены. А обеспечением неустойки двор, со всем, что на нём стоит.

Я закрыл глаза.

Вот оно, значит, как.

Я видел это целиком, так ясно, как если бы сам составлял ту бумагу.

Мой двор берёт подряд. Берёт аванс охотно, потому что деньги нужны всегда. На аванс ставит новые котлы, нанимает людей, закупает известь. Варит день и ночь. И не успевает к сроку, потому что успеть к нему невозможно, срок этот нарочно рассчитан так, чтобы не