Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

* * *

Лемке я поднял в первом часу ночи, и он вышел ко мне в колпаке и халате поверх ночного.

— Михайло Алексеевич, — сказал он с тоской, — я начинаю думать, что вы не спите вовсе.

— Адам Васильевич, у меня в больнице лежит отравленный, и мне надо знать чем.

Сон с него сошёл разом.

— Чем полагаете?

— Полагаю мышьяком. И надо это доказать, а не полагать.

Аптекарь поставил свечу и потёр лицо.

— Позвольте. А как вы его докажете? Мышьяк, сударь, ничем себя не выдаёт. Он не пахнет, вкусу не имеет и в воде ровно ничего.

— Выдаёт, — сказал я. — И я вам покажу, как.

Дальше мы работали до рассвета, и работа эта мне нравилась.

В моём веке всякий студент знает, что мышьяк определяется железно, и способ, которым это делают, придумают лет через тридцать. Мне же вспомнилось другое, куда более старое.

Мышьяк, который мы глотаем, есть его окисел, белый порошок, а вовсе не сам металл. И если отнять у него то, что делает его порошком, останется чистый мышьяк, металл. А отнимает это уголь, если смесь как следует накалить.

Чистый же мышьяк, нагретый в закрытом сосуде, испаряется и тут же оседает на холодном стекле блестящим налётом, тёмным и зеркальным, и это я помнил твёрдо.

И пахнет при этом чесноком.

Всё это открыли в Европе задолго до нынешнего дня и, надо полагать, описали в книгах. Просто у нас этого никто отродясь не делал — незачем. Травленых в России этого века не разбирают, их хоронят.

— Что вам надобно? — спросил Лемке.

— Трубка стеклянная, узкая, запаянная с одного конца. Уголь толчёный, самый мелкий. Спиртовая лампа. И терпение.

Промывные воды я привёз с собой, все три склянки.

Выпаривали мы их на малом огне до сухого остатка, и это заняло два часа, и Лемке всё это время ворчал, что у него в жизни не бывало ночи глупее.

Остаток вышел серовато-белый и крошился под ложечкой.

Часть его я смешал с толчёным углём в равных долях, тщательно, в ступке. Смесь засыпали в трубку до половины, на четверть вершка. Трубку зажали в держалке и поднесли под неё лампу, так, чтобы грелся низ, а верх оставался холодным.

Грели медленно.

Сперва пошёл пар и запахло палёным. Потом смесь спеклась и потемнела.

А потом Лемке вдруг подался вперёд.

— Чеснок, — сказал он. — Михайло Алексеевич, чесноком пахнет.

— Глядите на стекло.

Мы оба нагнулись над трубкой.

На холодной её части, в вершке от огня, проступало кольцо.

Оно появлялось у меня на глазах медленно, как проступает на стекле дыхание, и было сперва серым, а потом потемнело и налилось блеском, и через минуту на трубке сидел узкий тёмный поясок с металлическим отливом.

Мышьяковое зеркало.

Я глядел на него и чувствовал то нехорошее удовлетворение, какое бывает, когда подтверждается худшая из догадок.

— Вот вам ваш мышьяк, Адам Васильевич.

Лемке молчал, глядя на трубку.

— Это металл? — спросил он наконец. — Из белого порошка?

— Из него. Уголь отнял у порошка воздушную его часть, и остался чистый мышьяк. Он испарился и сел на холодное.

Мы повторили дважды, из других склянок, и оба раза вышло то же.

А потом я сел на аптечный табурет и сказал то, что разом испортило всё наше торжество.

— А теперь, Адам Васильевич, скажу вам неприятное. Всё это не стоит ничего.

— Как не стоит? — Лемке даже голос повысил. — Помилуйте, вы доказали!

— Я доказал, что у него в желудке был мышьяк. — Я повертел трубку с пояском. — А теперь представьте, что я с этой трубкой иду в управу. И там меня спрашивают первое, что спросит всякий.

— Что?

— Откуда он там взялся. — Я загнул палец. — Мышьяк, Адам Васильевич, продаётся в каждой москательной лавке от крыс и тараканов. Мышьяковые капли прописывают от лихорадки, и вы их сами отпускаете по рецепту, я видел. Кто-то травит им мух. Кто-то красит им что-нибудь, он идёт в краску. И стряпчий той стороны спросит меня всего одно: не принимал ли господин Тарусов мышьяковых капель от своей печени, и не сам ли он их себе прописал, и не перепутал ли он меру.

Лемке сел рядом.

— И вы не докажете, что не сам, — заключил он.

— Не докажу. У меня нет ни склянки, из которой он пил, ни свидетеля, ни того, кто наливал. У меня есть только вот это кольцо на стекле и слова человека в бреду.

Мы помолчали.

— Зачем же тогда? — спросил аптекарь.

Я взял трубку и поднёс её к свече.

— Затем, Адам Васильевич, что я теперь знаю наверняка. А знать наверняка и доказывать — две разные работы, и первую я нынче сделал. — Я убрал трубку в футляр. — Запечатайте её при мне, надпишите число и час и уберите к себе. И вторую тоже. Может статься, через год она чего-нибудь и будет стоить.

* * *

Тарусову заметно полегчало на третий день.

Моча у него пошла на вторые сутки, сперва тёмная и скудная, после светлее, и это значило для меня одно. Почки выдержали. Рвота унялась. Пульс с полутораста опустился к ста.

Говорить он смог на третье утро.

Я сел к его койке и положил на колено доску с бумагой, и это он заметил первым.

— Записывать станете?

— Стану. И скажу отчего. — Я обмакнул перо. — Никита Фомич, вы человек бумажный и поймёте меня с полуслова. То, что вы мне скажете нынче, через месяц никому не докажешь. А бумага, писанная при свидетелях, да ещё с вашей подписью, живёт своей жизнью.

— А если я не подпишу?

— Тогда я уберу бумагу и стану слушать так.

Он подумал и кивнул на дверь.

— Свидетелей зовите.

Позвали Плетнёва и Терентия.

— Начнём с простого, — сказал я. — Где вы были в четверг?

— На Мойке. — Он говорил медленно, с одышкой. — У нас в доме контора там, и при ней квартира для приезжих.

— Кто был?

— Наш старший приказчик, я и двое приезжих из Москвы. Обедали.

— Что ели?

Он перечислил, и я записал всё, вплоть до пирога с визигой.

— А пили?

Вот тут