Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Раствор я растёр в ладони.

— Карл Фёдорович. Поглядите. Раствор рассыпается.

Мейер потрогал и пожал плечами. Робек подошёл, поглядел внимательнее и мне ничего не сказал.

А я стоял и думал.

Этой больнице неполных два года. Она новая. Стены её выстроены при нас, и на моей памяти тут не случалось ни осадки, ни воды.

И всё же раствор в этом углу рассыпается.

Такое бывает от одного. Известковый раствор схватывается только в тепле, а на морозе он просто замерзает вместе с водой и стоит себе крепко, покуда не оттает. Каменщик, которому велено сдать работу к сроку, кладёт зимой, и стена стоит как влитая, а весной оттаивает, и раствор в ней делается мёртвым.

Одну зиму такая стена простоит, а может, простоит и вторую. А на третью весну, когда оттает и замёрзнет ещё раз, свод сядет.

— Михаил Михайлович, — сказал я. — Это крыло зимой клали.

Робек поглядел на меня, потом на шов.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, но полагаю. Раствор мёртвый, а простоял он две зимы. Больше ему неоткуда взяться.

И вот тут подал голос смотритель.

— Я докладывал, — сказал он.

Мы обернулись.

— Что докладывали?

— О сырости в этом углу. — Он полез за пазуху и вынул сложенные бумаги, и было видно, что он их принёс с собой и держал наготове. — В сентябре месяце доносил, что по стене идёт мокрое пятно и штукатурка отходит. И в ноябре доносил вторично. Вот копии.

Робек взял бумаги и стал читать при фонаре.

Я стоял рядом и не лез, потому что это уже был не мой разговор.

Меня в сентябре и ноябре в этом городе не было. Я был в Вильне, потом в Пултуске, потом вёз раненых по зимней дороге. За здание отвечал не я, и глядеть за ним было некому, кроме тех, кому это положено.

— Что вам сказали, когда вы донесли о проблемах со зданием? — спросил смотрителя Робек.

— Дык отписали, что осмотр будет произведён по весне, когда сойдёт сырость. — Смотритель пожал плечами. — Весна, Михаил Михайлович, нынче и пришла.

Робек сложил бумаги и убрал их себе.

— Разберёмся, — сказал он тем голосом, от которого мне стало почти жаль неизвестного мне человека. — Нынче о другом. Палату разбирать. Больных переложить. Крыло запереть.

Раскладывали больных до второго часу, и вот тут вылезло то, о чём я думал весь вечер.

Одиннадцать человек из запертого крыла надо было куда-то деть.

Мест не было. Свободные койки в больнице всегда есть на бумаге и никогда в натуре, и потому одиннадцать человек мы разложили по другим палатам, куда попало, и вот тут я поймал себя за руку.

— Стойте, — сказал я. — Этого не сюда.

— Отчего? — удивился Мейер. — Койка свободная.

— Оттого, Карл Фёдорович, что у него рана гноится, а тут лежит грудной. Он его к утру заразит.

— А куда же его?

И я не нашёлся, что ответить.

Некуда.

Мы стояли в коридоре, три лекаря, и перекладывали людей, как перекладывают мешки, по одному признаку. Где есть свободное место. И я в эту минуту ясно увидел ту дыру, которая у нас была с самого начала и в которую я полтора года не глядел, потому что глядел в другие.

У нас нет приёмного отделения.

Есть приёмная комната. Чулан с лавками при входе, куда в приёмный день набивается семьдесят человек, и где бабы с младенцами стоят вперемешку с мужиками в тулупах, и где всякий дышит на всякого.

Больного осматривают там, а после ведут в палату. И всё.

В моём времени система работала иначе.

Человек, поступающий в больницу, не попадает в палату сразу. Он попадает в отдельное место, работающее как сортировочный двор.

Там его разбирают и решают, кто он. Тяжёлый, которого надо нести немедля, или тот, кто подождёт до утра.

Там его осматривают, моют, переодевают в больничное, а своё отдают в жарку.

Там заразного отделяют от чистого прежде, чем он пройдёт дальше по коридору. И только после этого человек идёт в палату, и идёт он в ту, которая ему нужна.

Всё это существует ради одной простой вещи, и я её знал наизусть. Больница опаснее улицы. Собрав в одних стенах две сотни больных, вы получаете место, где всякая зараза, принесённая с улицы, за неделю обойдёт всех. И приёмное отделение есть плотина, которая эту заразу останавливает на входе.

Я стоял в коридоре с фонарём и думал о том, что мою ригу под Пултуском я устроил вернее, чем устроена эта больница.

Там у меня было три двери и рябой фельдшер с листом. А тут чулан с лавками.

— Михаил Михайлович, — сказал я. — Мне нужно с вами говорить. Не нынче: сейчас мы оба не годимся. Завтра.

— О крыле?

— О том, чего у нас нет.

* * *

Трофим дожил до утра, и к полудню я осторожно выдохнул.

Мочи за ночь вышло мало, и была она тёмная, почти бурая, и это было в точности то, чего я боялся. Зато к утру её стало больше, и цвет пошёл светлее, и значит, почки его работали.

Жгуты я распускал шесть раз, с рассвета до вечера, по пальцу, выжидая между разами по часу. Дважды при этом он бледнел и покрывался потом, и оба раза я затягивал обратно.

К вечеру второго дня ноги у него порозовели ниже колен, а на левой пошли волдыри, и я понял, что эту голень мы, может статься, и не сохраним.

Но человек был жив.

Домой на Литейную я приехал на третий день, впервые за трое суток, и был никакой.

Павел встретил меня в передней.

Он ходил уже с палкой, бодро, перенося вес на левую, а правую только приставляя, и по дому при мне передвигался сам, никого не прося, чем чрезвычайно гордился.

— Ну и вид у тебя, — сказал он вместо приветствия. — Садись, я тебе газеты читать стану.

— Павел, я трое суток не спал.

— Вот и садись. Спать тебе всё равно не дадут, Дарья Гавриловна сейчас обед велит подавать. А я тебе расскажу, что в мире делается, покуда ты там людей из-под балок таскаешь.

Спорить с ним было бесполезно, и я сел.

Он разложил на коленях «Ведомости», надел очки, которые завёл этой