Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Можно. Не до моей, но можно. Кашей, ходьбой и тем, что вы бросите пить. Медленно, Николай Мироныч. Месяцами.

— И вы мне её покажете?

— Всякий месяц. Вот этим самым прибором, и записывать станем в лист.

Купец посидел, подумал, а потом сделал то, чего я от него не ожидал.

Он встал, сходил в соседнюю комнату и вынес оттуда штоф с наливкой, поставил его на стол и подвинул ко мне.

— Заберите, — сказал он. — Мне его приказчики третьего дня поднесли, а я, дурак, поглядываю. Заберите с глаз, молю!

* * *

А в четверг Порфирий Саввич попросил у меня вечер, и так, что я сразу понял, каков будет разговор.

Собрались в конторе вчетвером. Штосс со своей тетрадью, Ртищев, Порфирий Саввич и Терентий, которого я позвал сам, потому что он теперь при мне второй.

— Михайло Алексеевич, — начал стряпчий. — Я нынче составил для себя список и хочу прочесть его вам вслух. Не для страху, а для порядку.

— Читайте.

Он надел очки.

— Первое. Аптекарь Функ. Живёт, здравствует, торгует. Третий месяц через знакомых лекарей распускает о вас то, что вы знаете. Прямого вреда от него нет, а слух есть, и слух этот ложится в почву.

— Дальше.

— Второе. Некое лицо, коего вы мне не называете и правильно делаете. — Порфирий Саввич поглядел на меня поверх очков. — Из ваших рассказов я понял, что это человек чиновный, при деньгах, в бумагах нигде не значащийся. Доказательств против него у нас нет ни единого. Есть слова покойника, сказанные вам с глазу на глаз.

Эту историю я своему стряпчему поведал. Частично, не называя имён. Лишь сказал, что Красовский перед смертью раскрыл карты.

Но не стал говорить, о ком тогда шла речь.

— Есть ещё рижские акты, — вставил Штосс.

— Акты есть, — согласился стряпчий. — Только в них стоит подпись другого покойника. Дальше. Третье. Поверенный Тарусов, который к вам приходил и не договорил. Он вам не друг, он себя спасает, и в нужную минуту он вас продаст, ежели ему это выйдет дешевле.

— Знаю.

— Знаете, а всё равно напишете ему, как обещали. — Порфирий Саввич вздохнул. — Четвёртое. Господин Жадовский, который к вам благоволит из любопытства. Этот человек опасен иначе: он не предаст, он просто расскажет кому-нибудь интересную историю. Потому что ему самому интересно.

Ртищев мрачно кивнул.

— Пятое, — продолжил стряпчий. — Академия и госпитальное общество. Вы у них выиграли красиво, но вопрос ваш оставлен открытым, а открытый вопрос всегда можно закрыть не в вашу пользу.

— Шестое, — сказал Штосс, не поднимая головы от тетради. — Деньги.

В конторе стало тихо. Стряпчий разложил все мои беды по полкам. А потому я продолжал слушать. Необходимо было разобраться, как выбираться теперь из всей этой кутерьмы.

— Говорите, Иван Георгиевич, — попросил я.

— Скажу числами, так короче. — Он развернул тетрадь. — Соль идёт. Известь идёт. Инструмент идёт. Трубки и градусники идут. Всё это в прибыли, и она растёт.

— Так в чём беда?

— Беда в том, что мы её проедаем быстрее, чем она приходит. — Штосс поднял на меня глаза. — Двадцать учеников на жалованье и на харчах. Двести пакетов, сделанных даром для казны. Носилки, на которые ушло много парусины и железа. Нынче вот ваш прибор с ртутью, а ртуть, извольте знать, дороже серебра по весу. И бесплатный приём на дворе, который мы теперь держим.

— Сколько у нас?

Он показал мне свои записи, и я понял, что доходы с расходами вяжутся у нас очень плохо. И это надо исправлять.

— До августа дотянем? — уточнил я.

— Дотянем. Впритык. Ежели не случится ничего.

— А ежели случится?

— А ежели случится, — спокойно сказал Штосс, — то первыми мы срежем учеников, потому что это единственное место, где режется сразу и много.

Вот этого мне и не хотелось слышать.

— Седьмое? — спросил я.

Стряпчий снял очки и потёр глаза.

— Седьмого нет. Зато есть, Михайло Алексеевич, вот какое соображение, и ради него я вас и собрал.

Он положил очки на стол.

— Я сорок лет в бумагах. И скажу вам то, что знаю твёрдо. Когда человека хотят сломать, его никогда не бьют туда, где он силён. По вашей медицине вас уже пробовали и обожглись. По бумагам вы чисты, у вас правление, отделение и право набирать людей. Деньги ваши, слава богу, свои.

— Куда же ударят?

— Туда, где вы не думали. — Порфирий Саввич поглядел на меня. — Я нынче два часа сидел и глядел на ваш двор глазами недоброжелателя. И нашёл, знаете, что?

— Что?

— У вас котлы, Михайло Алексеевич. Открытый горн у Шамшева. Спирт в бочках у аптекаря. Сено и солома в сарае. Сушильня. Двадцать человек, стоящих на постое при мастерской. И всё это в деревянных строениях, на одном дворе, впритык.

Ртищев медленно выпрямился.

— Пожарная часть, — сказал он.

— Пожарная часть, — кивнул стряпчий. — И заметьте, тут даже врать не надо. Всё, что я перечислил, есть на самом деле. Достаточно, чтобы кто-нибудь написал куда следует, что на дворе за Рогаткой варят огнеопасное при живых людях.

Я поглядел на своих и понял, что мне сделалось весело.

Не потому, что весело на самом деле. А потому, что наконец-то стало видно, откуда прилетит.

Вот теперь я не жалел, что дал стряпчему достаточно сведений и попросил всё обдумать. Кажется, мы наконец поняли, откуда ударят.

И ведь угроза уже была.

— Антон Николаевич, — сказал я. — Сколько вам надо времени, чтобы привести двор в такой вид, к которому нельзя придраться?

Ртищев подумал и ответил:

— Неделю.

— Даю три дня.

* * *

Пришли они на пятый день.

Двое подошли ко мне. Брандмейстер части, мужчина лет сорока с красным от ветра лицом, и при нём чиновник из управы благочиния, тощий, с папкой под мышкой.

— По доношению, — объявил чиновник с порога. — О содержании на дворе огнеопасных заведений при жилом постое. Извольте допустить к осмотру.

— Извольте, — сказал я. — Только сперва позвольте одну вещь.

Я вынул из-за пазухи тетрадь и подал её брандмейстеру.

— Что сие?

— Это наш пожарный порядок. Писан две недели назад