Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Как звать? — тут же спросил я.

— Не сказал. Сказал только, что вас знает.

— Что с ним?

— Дурно ему, Михайло Алексеевич. Желтизна, рвота, живот. Я к ночи думал, отойдёт.

Будь я проклят… Да это ведь Тарусов. Желтизну в его глазах я ещё в прошлый раз заметил.

— Он что-нибудь говорил? — поинтересовался я.

— Говорил. — Плетнёв помялся. — Только он в бреду был, там не разберёшь.

— Говори, что слышал. Слово в слово.

Плетнёв наморщил лоб.

— Твердил, что не пил. Раз двадцать повторил: я не пил, я у них ничего не пил. Потом сказал что-то про то, что ему велели выпить, а он не стал. И ещё жаловался, что жжёт. Всё показывал сюда, — он провёл ладонью от горла вниз, — и говорил, что жжёт и сильно.

Я даже не дослушал Плетнёва и рванул по коридору.

Судя по тому, что я услышал, Тарусова вчера пытались убить.

Глава 6

Тарусова я узнал не сразу.

На койке у окна лежал человек, у которого от давешнего поверенного осталась для меня одна примета. Чернильная мозоль на среднем пальце.

Лицо ввалилось. Скулы выпирали, нос заострился, глазницы потемнели, и кожа на них была сухая и серая. Белки жёлтые, та самая желтизна, которую я разглядел у него в трактире и о которой сказал вслух. Губы потрескались.

Руки холодные.

Я взял его запястье и жилу нашёл не сразу. А найдя, насчитал сто двадцать, и пульс этот был мелкий и пустой, как ниточка.

— Никита Фомич.

Он приоткрыл глаза и узнал меня, я понял, что он в сознании.

— Пришли, — выговорил он. — Я думал, вы не станете.

— Молчите покуда. Отвечайте кивком. Жжёт?

Он кивнул и показал рукой от горла вниз, тем самым движением, про которое мне говорил Плетнёв.

— Рвало сколько раз? — уточнил я.

Он показал мне пятерню, потом ещё раз, а потом махнул рукой.

— Понос?

Кивнул.

— Мочились нынче?

Он подумал и помотал головой, и вот это мне не понравилось больше всего.

Я откинул одеяло и осмотрел его целиком.

Живот мягкий, болезненный под ложечкой. Кожа на животе собирается в складку и стоит, не расправляясь. Язык сухой, обложенный, края ярко-красные. Изо рта тяжёлый сладковатый дух.

А потом я оттянул ему нижнее веко и увидел то, чего ждал.

Малокровие. Слизистая белая, и розовой жилки на ней я не нашёл ни одной.

Я выпрямился и с минуту стоял молча, потому что мысли складывались скверно.

Всё, что я видел, укладывалось в две картины разом, и обе объясняли всё.

Первая моя картина такова. У него отказала печень. Она была больна, и я это знал с трактира, и сказал ему об этом, и дал хины. Больная печень даёт и желтизну, и рвоту, и слабость, и тот самый дух изо рта. Такие люди уходят за неделю, и никакой отравы для этого не надо.

Вторая моя картина такова. Его отравили. Жжение по ходу пищевода, рвота, которой он сам счёт потерял, понос, обезвоживание, холодные руки, пустой пульс, и главное, чего при печени не бывает, — моча не идёт вовсе.

И половина признаков у обеих картин совпадала.

Нужно было лишь понять, какая из двух картин верна.

Я поймал себя на том, что стою над больным и гадаю, а гадать в этом положении нельзя, потому что лечение у этих двух бед совершенно разное.

Значит, надо делать то, что полезно при обеих.

— Плетнёв! Терентия ко мне и двух служителей. И вели ставить кипяток.

Первое, что я сделал, было самое простое и самое важное.

Пить.

Человек, которого сутки рвёт и несёт, умирает от того, что из него вышла вся вода, а вовсе не от яда и не от печени. Кровь густеет, пульс делается ниточкой, почки встают. Я это видел под Пултуском на дизентерийных и знал, что тут счёт идёт на часы.

— Поить, — велел я. — Тёплой водой с солью и сахаром, по два глотка каждую четверть часа. Не кружкой, а глотками, иначе вырвет. Поить всю ночь и записывать, сколько выпил и сколько вышло.

Вторым я велел принести уголь.

Толчёный древесный уголь у нас на дворе есть всегда, мы его жжём сами, и я давно держу его в аптеке при отделении, потому что он берёт на себя всякую дрянь в кишках. Развели его в воде и дали выпить. Он выпил, тут же срыгнул половину, и мы дали ещё.

А третье было то, ради чего я и позвал Терентия.

— Желудок промывать станем, — заключил я.

Терентий оглядел трубку в моих руках спокойно.

— Чем, Михаил Алексеевич?

Вот именно. Чем.

В моём веке для этого есть мягкий зонд, и всякий фельдшер умеет его завести. Здесь такой трубки нет ни у кого, потому что до неё покамест не додумались. Додумаются лет через пять.

Зато у меня было из чего её сделать.

— Беги к Лемке. Проси трубку из мягкой кожи, ту, какой он перегоняет, аршина полтора, а не даст — режь новую. И воронку. И большой шприц, тот, каким промывают уши.

Собрали мы её за час, и была она безобразна. Кожаная трубка, обильно смазанная маслом, с оплавленным на огне краем, чтобы не резала, и воронка, привязанная к ней ниткой.

Тарусов на это глядел с ужасом.

— Что вы… что вы со мной делать станете?

— Слушайте меня, Никита Фомич. Ежели вас отравили, то отрава эта, часть её, до сих пор сидит у вас в желудке и подтравливает вас всякий час. Рвотой её не выгонишь, вы уже всё из себя выпустили, что могли. Я заведу вам трубку в желудок, налью воды и выпущу обратно, и стану лить, покуда не пойдёт чистая.

— Это больно?

— Это гадко. Больно не будет.

Он подумал секунды три. А затем кивнул:

— Делайте. Потому я именно к вам и пришёл.

Заводил я сам, и завёл с третьего раза, потому что кожаная трубка мягче, чем надо, и складывалась во рту. Он давился, и глаза у него слезились, и Терентий держал ему голову.

Промывали мы его шесть раз.

Первые три воды вышли мутные, с белёсой взвесью, и я велел собрать их в отдельную склянку, все три, и закупорить.

К шестой пошла чистая.

А к ночи я уехал к Лемке,