«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Люсенька, много, много прошло сейчас перед моими глазами, так много, что удивляешься, как это входит еще в душу, в сердце, в мысль, в память. Кажется, что уж полон весь. Сидел позавчера в глубоком подвале разрушенного завода, шел бой за знаменитый здесь курган, и слушал, красноармейцы заводили патефон, сквозь треск и гул сражения печальную, величавую песню, которую люблю очень:

Что ж потемнели свечи вдруг?

Зажгите пунш скорей.

И девушек теснее круг,

И песни веселей.

Помнишь, «Ирландская застольная»?[589]

И меня это взволновало и тронуло, вот где пришлось послушать бетховенскую песню. И тронуло меня, что красноармейцам она очень нравится. Раз десять они повторяли ее.

Тут много музыки – почти в каждом подвале, блиндаже патефон. Но ты, наверное, понимаешь, что тут не одна лишь музыка.

Родненькая моя, получила ли мое письмо, которое послал тебе с оказией, где пишу о том, чтобы подумала о переезде в Москву. Солнышко мое ясное, я полон тревоги за тебя и полон тоски по тебе. И я все время думаю о том, чтобы нам видеться хотя бы почаще, хотя бы столько, сколько можно во время войны. Может быть, радость моя, в этом и есть главное в твоем жизненном устройстве, а может быть, это чистейшей воды эгоизм с моей стороны. И лучше и разумней тебе подождать весны. Вот поставил задачу и тебе, и себе.

Милая моя, хорошая, завтра сажусь писать длиннейший очерк[590], и будь спокойна – сижу в тишине за столом, совсем как в мирное время. Люсенька, ты знаешь, меня радует, что в жизни у меня складывается так: когда работал в Донбассе, то уж работал на самой глубокой, на самой жаркой и самой газовой шахте – «Смолянка-11», а когда пришло время пойти на войну, то оказался я в Сталинграде – и я благодарю судьбу за это. Только здесь можно понять, ощутить, увидеть войну во всем ее величественном, трагическом размахе.

Милая моя и любимая, думаю, что ты получаешь теперь мои письма, постепенно налаживается это дело. Адрес мой не прежний, а новый, сообщал его тебе в предыдущем письме: Полевая почта 2193, часть 24.

Пиши мне, моя радость, береги себя.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

Поцелуй Федю.

Это письмо посылаю с оказией, его бросят в Москве.

25 декабря 42 г.

26 дек. – 27 дек.

Люсенька, ударили злые морозы, и мне сразу стало страшно при мысли о твоем путешествии из Чистополя. Ведь тащиться до Казани на грузовике. Ей-богу, страшно, а до весны осталось 31/2 месяца. Не лучше ли потерпеть нам, родная моя. Ты ведь совсем слабенькая теперь. Нельзя твоим здоровьем рисковать драгоценным. В общем, посоветуйся и не спеши.

162

Гроссман – Губер 31 декабря 1942, [Сталинград]

31 декабря 42 г.

Милая моя Люсенька, пролежало это письмо несколько дней в ожидании оказии и так и не дождалось. Пишу тебе в канун Нового года. Родная моя, хорошая, желаю тебе здоровья, душевного успокоения и того, чтобы были мы вместе. Я надеюсь и верю, что 1943 год будет годом разгрома фашизма. Хорошая моя, сегодня получил пакет, в нем были 4 твоих письма. И сладко, и больно было их получить. Бедная моя, нелегко тебе.

Люсенок, все думаю о твоем переезде в Москву, в мечтах представляю себе, как приезжаю и ты мне открываешь дверь.

Если поездка не выйдет твоя, то буду в Москве просить отпуск, чтобы съездить к тебе. Надеюсь, что дадут. Заслужил. Полагаю быть в Москве в середине или в конце января (это верней).

163

Гроссман – Губер 29 января 1943, [Москва]

Моя милая и любимая, вот уж девять дней, как я в Москве. Живу с папой в Серебряном, сравнительно тепло. У нас собачий холод. Женни Ген〈риховна〉 спит у соседей. С Марусей не виделся, но часто говорю с ней по телефону. Послал тебе телеграфом 1500 р. Получила ли их?

Теперь о самом главном – о приезде в Чистополь. Ортенберга нет в Москве, он должен приехать завтра или послезавтра. Я говорил с Карповым[591], и он высказал такой взгляд, что мне нужно еще на месяц съездить на фронт, после чего они мне дадут длительный отпуск. Говорит, что таково мнение и Ортенберга. Считают, что во время наступления нужно поехать на фронт и дать несколько очерков. Я с ним поспорил, и мы, естественно, отложили решение до приезда редактора.

Боюсь предугадывать, каковы будут результаты переговоров с редактором, но надеюсь на положительные. Во всяком случае, нужно твердо нам помнить, тебе и мне, что самое страшное и тяжелое время уже пережито. В апреле-мае (начале) тебе предстоит переехать в Москву. Это мое решение. Устроится ли этот переезд через Союз писателей либо через редакцию, но, словом, так будет. Готовься понемногу к предстоящему переезду. Все лишнее барахло нужно ликвидировать.

Я не отдохнул здесь, потому что безумно совершенно по тебе скучаю и рвусь всеми силами видеть тебя.

Чувствую себя довольно скверно – нервы расшатались от сталинградских месяцев, и починка их – вопрос не недели и не двух.

Здесь Гехт, Фраерман, Твардовский, Кугель, приехал Сёма Тумаркин. Видел их всех. Папа поступил на работу к Кугелю на фабрику. Денежные дела неважны, вот разве дадут премию. Все мне ее обещают. Да, ты ведь помнишь, как я однажды ее получал. Как бы не повторилось[592]. То же и с орденами моими – представлен и на фронтах, и в Москве, но орденов нет[593].

Люсек, мой любимый, люблю тебя бесконечно и хочу страстно видеть тебя.

Был вчера у Андрея Платонова[594] – у него недавно умер сын, сгорел за несколько недель от туберкулеза[595]. Больно мне было на нее смотреть – вернулась она с кладбища – смотрел на нее и думал о тебе.

Солнышко мое ясное, хорошее, теплое, – весна уж недалеко. Будем вместе с тобой, родная моя, как я хочу, чтобы ты скорей уехала из Чистополя. Ну вот, радость моя, значит, дела таковы, целую твои глаза, руки, пальцы, губы. Собери свои последние силеночки и жди. Помни, теперь-то могу сказать тебе это, что у меня совсем немного шансов было вернуться из Сталинграда. Теперь это позади, вышел цел, радуйся этому, отдай себе полный отчет в том, где я был и откуда вернулся живым. Итак, родная, впереди у нас встреча, пусть же хватит у