«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

твой Вася.

Поцелуй Федю.

11 декабря.

Завтра мой день рождения, как бы хотелось провести его вместе с тобой, мое ясное солнышко.

Мой новый адрес: Полевая почта № 2193, часть 24.

159

Губер – Гроссману [Декабрь 1942, Чистополь]

Васенька, родной мой! Нет очень давно писем от тебя. Очень беспокоюсь. Я очень жалею, что не уехала в Москву, – тяжело мне очень здесь. Все напоминает Мишу, а сильной быть я не могу. У нас зима, но в комнате тепло очень. Приезжай работать. Выпиши на 1943 год газеты. Целую,

Люся.

160

Гроссман – Губер [Декабрь 1942, после 4-го; Сталинград]

Моя милая и хорошая Люсенька, пользуюсь оказией, товарищ едет в Казань, и пишу тебе письмо.

Родная и хорошая моя, сегодня мне переслали с оказией твое письмо из Москвы. Оно мне принесло много горя – не нужно, Люсенька, падать духом и предаваться отчаянию. Кругом полно горя, сколько я его вижу. Вижу я матерей, у которых убиты на войне три сына и муж погиб, вижу жен, потерявших мужей и детей, вижу женщин, у которых во время бомбежки убивает малых детей, – и все эти люди крепятся, живут, работают, ждут победы, не теряют присутствия духа. А в каких тяжелых, суровых условиях живут они! Будь и ты крепка, моя радость, держись. Я уже в нескольких письмах писал тебе о том, что склоняюсь к мысли о твоем переезде в Москву. Если так тяжело в Чистополе душевно, то что толку в некоторых материальных удобствах? Все же в Москве живет сестра твоя, больше знакомых людей, да и шансов нам с тобой видеться куда больше. Я, возможно, в январе буду в Москве, пробуду дней 10–12. Спишись с Семеном Осиповичем, посоветуйся с товарищами – если решишь ехать, тебе смогут помочь в отношении командировки Дерман, Бахметьевы. А в Москве ведь живут писательские жены, проживешь и ты. В общем, серьезно подумай, взвесь, реши. Мне трудно, сидя тут, давать тебе решающие советы, боюсь, что не все знаю о трудностях дороги и жизни, во всяком случае, повторяю, я в последнее время все больше и больше думаю о твоем переезде в Москву. Что касается моего приезда в Чистополь, то боюсь обещать тебе что-либо определенное. Помнишь, как в прошлом году ты ждала меня три месяца, и из месяца в месяц откладывался мой приезд. Когда буду в Москве, поговорю на эту тему с редактором, и тогда больше ясности будет в этом вопросе. В общем, обдумай все хорошенько – все за и против московские и чистопольские.

Люсенька, родная моя, ты не беспокойся, письма плохо ходят, и поэтому бывает долгий перерыв. Я ведь с начала октября не там, где Долматовский, а в районе города и в самом городе – ну и естественно, что связь не очень хорошая.

Родная моя, твое письмо меня немножко огорчило и потому, что ты совсем ушла в свое горе и все твое сердечко полно им. Если б ты знала, как тяжело мне иногда бывает, то нашла бы и для меня теплое слово, в котором я иногда нуждаюсь и которого так жадно жду. Здесь люди привыкли к смерти, она никогда так близко не стояла за их спинами вчера, сегодня, днем, ночью. Знаешь, как поется в песне, которую так любят здесь петь:

До тебя далеко, далеко,

А до смерти четыре шага[588].

Ты, моя радость, не беспокойся обо мне, мы увидимся с тобой, обязательно увидимся, но хочется слова любви, ох как хочется, сидя здесь. Прости, что пишу тебе это, но я ведь пишу, что чувствую. И вот, моя родная, моя любимая, моя хорошая, стало мне немного больно. Ну да это все пустое, Люсенька, радость моя, прошу тебя, не предавайся отчаянию, ведь есть у тебя и я, и Федя, есть у тебя и любовь, и смысл жизни.

Люсенька, ты пишешь, что издательства не высылают денег тебе, – возможно, это связано с тем, что книжку мою решили не издавать, ну и естественно (т. к. аванс уже был получен), высылать нечего. Переводит ли тебе деньги редакция «Кр[асной] звезды»? Я в последнее время печатаюсь много, и там полагается тебе изрядная сумма денег – тысячи три с лишним (с октября по декабрь). Люсенька, одевайся теплей, питайся регулярно, побольше ешь масла, старайся бывать на людях. Слышишь, моя родная? Помни, что я день и ночь думаю о тебе, что я полон тревоги о тебе, что каждая дурная весть о твоем житие для меня как нож. Напишу сегодня либо завтра в редакцию, чтобы тебе выписали газету. Подумай о Москве, как и что.

В бытовом отношении я живу хорошо – питаюсь сытно, снова получил кожух, валенки, ватный костюм, меховой жилет.

У меня теперь новый адрес:

Полевая почтовая станция 2193, часть 24.

Представили меня второй раз к ордену Красного Знамени, но эффекта пока нет, как и в первом случае.

Хорошая моя, напиши мне какие-нибудь нежные слова, в них потребность, как в черном хлебе. Береги себя ради меня, родная моя, хорошая, любимая.

Целую тебя крепко.

Твой Вася.

P. S. Утром отправил тебе письмо через полевую станцию, меня очень порадовало известие, что Ф〈едор〉 Левин жив, здоров. Передай Вале мое сердечное поздравление и скажи ей, пусть обязательно, когда будет писать ему, передает мой горячий привет.

Взял я у убитого бойца письмо, написанное детскими каракулями. Там такие слова в конце:

«Я без вас шипко скучаю. Приезжайте хоть один час на вас посмотреть. Пишу, а слезы градом льются, приезжайте, тятя». И меня до слез тронуло это письмецо, и так больно было глядеть на этого убитого тятю. Много, много горя на свете, моя родная, пусть и у тебя будет чувство, какое есть у меня, что легче переносить горе, деля со всем нашим народом.

161

Гроссман – Губер 25–27 декабря 1942, [Сталинград]

Моя милая Люсенька, только что вернулся из города, чтобы отписаться. Шел уже по льду. Много больших впечатлений мне принесла эта очередная прогулка. Представь себе, милая моя, над Волгой, на обрыве могила Юры Беньяша, Вадиного сына. Я отыскал его командира полка, и он подробно рассказал о Юре. Говорил со слезами в голосе. Юра командовал батальоном, воевал, как герой, – подбил со своей противотанковой ротой 16 немецких танков, ходил в сумасшедшие атаки, все о нем говорят с восхищением. Он знал, что я здесь, и все пытался меня разыскать через людей из фронтовой редакции, писал мне письма, но ни одно так ко мне и не