«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Выполняй мои заветы – питайся хорошо. Очень хочется, чтобы ты к моему возвращению хоть чуточку пополнела, поправилась.

У меня тут случилось два «несчастья» – украли мою круглую табачницу, но к этому я отнесся спокойно. Второе «несчастье» меня ужасно огорчило – я потерял вчера свою круглую, замечательную зажигалку, просто утешиться не могу.

Родненькая моя, береги себя, будь умницей. Крепко целую тебя.

Твой Вася.

Поцелуй папу и Федю.

18 июля 43 г.

175

Гроссман – Губер 24 июля 1943, [Центральный фронт]

Милая Люсенька, пишу с оказией. Здоров, чувствую себя хорошо. Много езжу, много вижу. Смертно скучаю, хотя здесь интересно. Очень хочу тебя видеть. Очень уж мне приелось это вечное разнообразие, которое так однообразно.

Послал в редакцию огромнейший очерк, да он опоздал по теме, не знаю, напечатают ли его.

Ты понимаешь, родная моя, что в связи с начавшимися событиями мое возвращение в Москву откладывается на некоторое время. Ничего не поделаешь – война. Береги себя, мое солнышко. Тоскую по тебе и люблю тебя,

твой Вася.

Поцелуй папу и Федю.

Привет Марусе и Пет〈ру〉 Ив〈ановичу〉.

Гехт уже дня четыре как уехал, собирается 29-го быть в Москве.

24. VII.43

176

Гроссман – Губер [Январь 1944, не ранее 9-го, 1-й Украинский фронт]

Милая Люсенька, сегодня приехал на место. Вчера был в Киеве. Трудно передать, что чувствовал и пережил за несколько часов, когда ездил по адресам родных и знакомых.

Могилы и смерть.

Сегодня еду в Бердичев[615].

Товарищи уже побывали там – говорят, что город совершенно разорен, пуст и что из многих тысяч – десятков тысяч живших там евреев уцелели лишь отдельные люди, может быть десяток людей.

Я не надеюсь застать маму живой, единственное, на что я надеюсь, – это на то, что хотя бы узнаю о последних днях ее жизни и о смерти ее.

В Киеве узнал в Мединституте о том, как погибли Моисей Григорьевич, Софья Григорьевна и Зоя Соломоновна (племянница Моисея Григорьевича)[616]. Мать Вени жива, отец его умер зимой 1941 года[617].

Родная моя, понял здесь, как дороги должны быть друг другу близкие люди, горсточка оставшихся в живых.

Береги себя, моя родная, целую тебя крепко,

Вася.

Дорога была длинной, но не утомительной. По поводу секретарства тебе нужно обратиться к Млечину[618].

Поцелуй Федю.

177

Гроссман – Губер 20 февраля 1945, [Германия]

Милая Люсенька,

пишу с оказией несколько слов.

Поездка эта очень и очень интересна, но тяжеловаты впечатления. Путешествую уже больше месяца. Бытовые условия хорошие, спим в отличных квартирах, на хороших кроватях, под перинами, но большей частью хозяева квартир, немцы, поудирали.

Уже сильно соскучился, даже стосковался по тебе. Подумываю о возвращении. В первых числах марта решу – ехать ли в Москву, после чего телеграфирую в Москву. Надеюсь, и ты по мне соскучилась?

Физически чувствую себя довольно скверно – болел гриппом, пошаливает сердце, а главное, начались эти проклятые боли головные, каждый день по несколько часов. По-видимому, грипп снова обострил воспаление тройничного нерва. Но, в общем, все это пустое, забывается и не замечается в грандиозности событий, свидетелем которых я был.

Погода здесь чудесная – уже 2 недели весна, греет солнце, большей частью ясное небо.

Люсенька, если книга в Гослитиздате еще не набрана, то, может быть, есть смысл включить в нее в новый раздел «1945 год» очерки «Москва – Варшава», «Между Вислой и Одером», «Германия» (я его послал три дня назад)[619]. Поговори с Петровым, товарищ личный секретарь. Кроме того, если журналы выражают желание печатать их (сама не предлагай) – следует отдать в «Знамя».

Очень интересуюсь, вышла ли Треблинка в «Знамени»[620]. Попроси Кривицкого либо Черных, чтобы мне сообщили об этом телеграфом.

В общем же, думается, надо и мне собираться домой, кстати, и срок мой истекает. Рассказывать есть столько, что в письме я и не пробую заикнуться, а то начну и не остановлюсь, получится не письмо, а «брушура».

Целую тебя крепко, родная моя.

Твой Вася.

20 февраля 1945 г.

Передай мой поцелуй и привет папе, Феде, Марусе. Кланяйся знакомым.

Письма Гроссмана, 1946–1948

178

9 июня [1946, Солотча]

Здравствуй, Люсенька,

вот я уже два дня в Солотче[621].

Вся фраермановская брехня оказалась правдой – здесь чудесно. Старуха-хозяйка действительно не помирает, а подметает двор, и в этом Рувим оказался прав.

Живу в большой светлой комнате, сад запущен, в лопухах, в крапиве, но липы, дуб, березы, клены в нем хороши, огромны, богаты листвой.

Ходил вчера на первую свою рыбную ловлю, получил высочайшее одобрение.

Пойманы лично мною:

плотиц – 2,

окунь – 1,

ерш – 1,

общий вес их 150 грамм.

Из этого можешь понять, насколько высоко мое умение – изловил столь мелкую, верткую рыбу.

Сегодня ходили на рассвете рыбу ловить, шли лугом, очень душистым и росистым. Пойманную рыбу спекли на палочке, над костром. Затем я купался.

Словом, дачная идиллия.

Люсенька, моя родная, очень и очень прошу тебя сходить к врачу, сделай это обязательно и не откладывая! Пиши мне, родная, обо всех своих делах, здоровье, Фединых экзаменах. Подбери компанию, приезжай, тут чудесно.

Если поедешь до пристани Новоселки, то не следует брать с собой вещи – идти изрядно далеко, версты тут русские, «с гаком».

Фраерманы милы и гостеприимны.

Целую тебя крепко,

Вася.

Поцелуй Федю.

9. VI.

А к врачу сходи обязательно!!! Беспокоит меня очень твое здоровье, родная.

179

17 июня 1946, [Солотча]

Здравствуй, милая Люсенька, получил твое письмо, которое меня обрадовало и огорчило. Огорчило тем, что ты без денег. Почему ты ограничилась разговором с женщиной, замещающей Любовь Иосифовну. Обязательно поговори с Тарасенковым[622], он это устроит в два счета. Если же по непонятным причинам это не получится у Тарасенкова, то позвони Хесину. Если же у Хесина произойдет задержка, то тотчас телеграфируй мне, я вышлю денег, они у меня лежат, и 1000 рублей я смогу тебе перевести телеграфом без всякого труда, все равно привезу их в Москву неистраченными.

Кстати, позвони и в этот «Пропагандист»[623], пусть выпишут гонорар. Во всяком случае, очень прошу тебя, телеграфируй тотчас же по получении этого письма, как у тебя с деньгами: устроилось или не устроилось, я в тот же день переведу тебе 1000 р. Но если устроилось, тоже телеграфируй обязательно.

Второе огорчение из твоего письма, что ушла наша работница. Надо обязательно взять человека, как говорится, любой ценой.

Ну и самое главное – почему не