Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

они делают две ошибки. Во-первых, ими упускается из виду, что исходный пункт католической идеологии указывает на возможность только подчинения Православия Католицизму, но считает мысль о соединении церквей абсурдной, ибо Церковь Едина – и по их мнению, такая Единая Церковь есть Западно-Католическая. Во-вторых, глава и верхи Католической Церкви являются прежде всего политиками, которые скорее пойдут на соглашение с большевиками против нас, Православных, нежели на единение с Православной Иерархией против анти-христианского большевизма. Поэтому, мне кажется, всякое выступление русских националистов в этом направлении бесплодно и носит в себе опасность сделать религию предметом торга и политической спекуляции.

30 июля

Сегодня мы гуляли большой компанией в поле. Тщательность обработки полей поражает. Несмотря на засуху этого года, хлеба пышно колосятся по всей Часловской долине. Гуляющие разбились на две группы: в одной дамы, в другой мужчины и наша гостеприимная хозяйка. Мне пришлось все время отбиваться от полемических наскоков одного из гостей, Б. Он бывший помещик, 1917 году был председателем Н. земской Управы. По словам Б., он – старый «эсер»(!!) и принципиальный враг национальных и иных рамок и перегородок в культурном мире. Б. опытный полемист, и мне пришлось приложить всю силу убеждения, чтобы отстоять утверждения евразийцев. Когда разговор коснулся отношений к нации, я выяснил нашу исходную точку. Евразийцы отрицают существование единой человеческой культуры и отрицают даже ее желательность. Для них мир – это система взаимодействующих культур. Каждая из них вырастает и развивается, питаясь своими корнями и приспособляясь к своим условиям. Никакие сторонние влияния не могут вырастить культуры, скорее, они ее заглушают и действуют подобно сорной траве по отношению к злаку; культура же растет изнутри, из ядра, заложенного в нации. Не отрицая связи и взаимодействия русской, романо-германской и других культур, евразийцы отрицают за европейской культурой качества единой общечеловеческой и считают современное ее состояние упадочным. Ореол идеала для целого мира снят с Европы. Влияние Европы упало не как следствие мировой войны, но в виду обнаружившихся в процессе войны и после него духовных язв. Сознание переживаемого кризиса проникло во все слои человечества. Европейцы, одни с болью, другие с радостью, чувствуют, что их прошлые идеалы рухнули, старая жизнь изжила себя и должна уступить место какой-то новой грядущей. Начинает как будто бы развиваться вера в неизбежность нового порядка, который будет концом притязаний на «общечеловечность» старой «европейской» культуры и началом новой неизвестной. Так ли это будет или иначе, все же мы не теряем права на утверждение своей русской самобытной культуры, соответствующей нашим евразийским корням и условиям. Мы будем строить культуру свою, а не взятую с Запада и насыщенную иными идеями и соками, нежели наша. Необходимо резко огородить себя от других[140]. На это А. А. заметила: «Мне кажется, Яков Димитриевич, что такое отгораживание есть вполне понятная реакция против большевизма – третьего интернационала».

– Может быть, это так, не буду спорить. Действительно, большевизм есть наиболее яркое выражение переживаемого нами разложения нации и выразитель новой оценки человечества – классовой, но уже в мировом масштабе. Евразийство отражает, конечно, в известной мере национальный эгоизм и обособление, в полосу развития которых мы теперь, по-видимому, вступаем, но оно этим не исчерпывается. Мне кажется, национальное обособление касается областей экономики, быта, политического строя, и я сомневаюсь, чтобы уцелели и окрепли подломленные, обезличивающие международные скрепы, созданные под знаком гегемонии Европы. Время взаимодействия культур и наиболее сильного сцепления народов наступит нескоро (если оно вообще наступит), и иные начала лягут в основу сцеплений, нежели теперешний обездушенный материализм. Но народы мира могут объединиться только на равных правах, а не в кастах представителей «европейской, общечеловеческой культуры» и представителей «некультурных» стран. В переживаемое нами время происходит уже переоценка ценностей и поверка взглядов на мир, на историю, внушенных европейцами своим собратьям-неевропейцам. Теперь европейцам не поверят в том, что только они созданы для использования мировых богатств и что они, делая свои дела, совершают «благодеяние для всего человечества».

Европейцы не равно относятся к себе и к нам. Будучи у себя консерваторами, в русских делах они настроены крайне революционно, кроме как в вопросе о русских делах. Это поведение вызывается их здоровым национальным эгоизмом. Последним мы обладали до Смуты в меньшей степени, нежели наши соперники и союзники. Когда вспыхнула Смута, Российскому Правительству «Временному»[141] необходимо было немедленно заключить перемирие или даже мир. Но «Временное» Правительство не имело мужества быть национально эгоистичным. Оно также побоялось объявить себя монархичным, хотя в этот момент только монархия могла сохранить продолжение национальных и здоровых традиций Российской Державы. Это сохранило бы 99 % потерь России в революцию кровью и имуществом. И разве этот монархизм значил сохранение и укрепление отрицательных сторон царизма! Отнюдь нет. Мы должны быть мужественны и национальны. Для нас, помимо всего прочего (лимитрофы, поведение Польши, Румынии, Японии), есть много оснований для обострения и усиления национального чувства. Великие державы вновь повернули на путь исконной вражды и соперничества с Россией. Мы должны это знать и помнить; к сожалению, мы много забываем и мало помним. Расчленение и расслабление России и борьба с русским империализмом является заветной мыслью не только немцев и поляков. Среди русских до сих пор имеется достаточное количество «демократов», демократизм которых выражается в службе чужому империализму путем борьбы с собственным. Пример немецких социалистов, поставивших себе задачей использование империализма в национальных целях, оказался для наших социалистов не заразительным. К громким же лозунгам, как «без аннексий и контрибуций», «самоопределение народов», они оказались восприимчивыми. Здоровый империализм делает честь нации и указывает на ее жизнеспособность. Нации не равны, не равноталантливы и сильны волею. Было бы для нас не умно (и фальшиво) проповедовать гуманизм, отрицать национальную борьбу, империализм и войну. К ним неизбежно приходится готовить народные массы, развивать в них чувство чести и жажду лучшей жизни. Националисты должны смотреть вперед и в своих думах о будущем народа опираться на его прошлое. Народ не есть сумма из слагаемых Якова, Петра, Ивана и т. д. Народ есть дерево с наслоением прошлого и с почками будущего. Горькие плоды гуманизма и социализма были познаны нами в нашей Смуте. Однако евразийцы не узкие националисты в европейском шаблоне и думают, что Российская культура будет питаться соками всех евразийцев (евразийских народов), входящих в pax rossica. Связывающим звеном (цементом) будет являться русский народ во всех его племенах. Россия не должна ввязываться в европейские дела. Вступив при Петре Великом в систему европейских держав, Россия связала себе руки. Решение многих национальных задач было отдалено или парализовано той политической эквилибристикой,