Курс 1. Сентябрь - Гарри Фокс

— Я тут гуляла рядом… — начала она, глядя куда-то мимо нас.

— Дорогая, мне нужно заняться неотложными делами, — мягко, но твердо прервал её граф. — Составишь компанию нашему гостю? Негоже герою скучать в одиночестве.

— Да, — тепло улыбнулась Оля, и в её глазах вспыхнули такие яркие, ликующие искорки, что, казалось, они могли бы осветить всю пострадавшую улицу. Она посмотрела прямо на меня, и в этом взгляде было столько безудержной радости, надежды и решимости, что у меня по спине пробежал ледяной холодок.

Помогите! — пронеслось в моей голове панической, отчаянной мыслью, пока я с застывшей улыбкой смотрел на юную графиню, которая теперь смотрела на меня как на свою законную добычу.

Граф, бросив на нас с Олей многозначительный взгляд, развернулся и удалился с видом человека, выполнившего свой родительский долг. Я остался стоять на паперти, чувствуя себя приговоренным, а моя палач — очаровательная, хрупкая и абсолютно безжалостная — уже делала первый шаг ко мне.

— Хорошая… эм… погода… — начал я, отчаянно пытаясь найти нейтральную тему. Мозг, предатель, отказывался работать. — Эм… Ваше платье прелестно, как и Вы сами.

Это была отчаянная, дурацкая попытка заполнить пустоту, но она сработала с точностью до наоборот.

— Вы так думаете? — улыбка Оли стала ослепительной, и в ее глазах вспыхнул огонек охотницы, почуявшей слабину.

В следующее мгновение она уже была рядом, легкая и стремительная. Ее рука скользнула под мою, прижалась к локтю, мягко, но неотвратимо, словно стальная хватка, обернутая в бархат.

— Я его выбирала, как раз под цвет своих глаз. Так приятно, когда такой обходительный мужчина замечает такие тонкости.

Ее голос был сладким, как мед, и таким же липким. Она не дала мне и шанса вставить слово, ее поток сознания уже несся с горы, сметая все на своем пути.

— А знаете… я вчера думала, что уже никогда не надену платья. Что так и умру одинокой. Эти мысли так не дают мне покоя. А сердцу так тревожно. Всю ночь плакала, как маленькое дитя. Не познать любовь и умереть такой юной… ах… это так жестоко.

Я пытался найти хоть какую-то лазейку, мысленно крича «ХВАТИТ!», но она продолжала, приближая свое лицо к моему.

— А ведь мне так хочется поступить в академию Маркатис. Моя сестра столько всего про нее рассказывала. А Вы знаете, ведь она даже начинала встречаться с первокурсником в этом году. Вы же тоже на первом курсе? Наверняка Вы его знаете. Так что и мою сестру могли видеть. Я, конечно, против. Мужчина должен быть старше. А он ведь еще и барон! Наглости ему, конечно, не занимать.

Меня будто током ударило. Она говорила обо мне. Обо мне, не подозревая, что этот самый «наглый барон» стоит прямо перед ней.

— Но вот Вы… другое дело. Вы же сильный мужчина. И Вам можно брать в жены кого захочется. Вот я бы не отказалась, если бы Вы меня позвали.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

— Я когда увидела Ваш бой вчера, то не могла его забыть. Вы так прекрасно сражались. Это походило на танец. Я всю ночь вспоминала. Даже сейчас мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Хотите послушать, как оно бьется?

Хватит… хватит… — стучало в висках.

Но Оля уже не спрашивала. Она действовала. Ее руки, нежные и удивительно сильные, обхватили мою голову и притянули ее к себе. Я очутился прижатым ухом к тонкой ткани ее платья, под которой чувствовалось хрупкое тело и бешено колотящееся сердце. От нее вкусно пахло — свежестью, цветами и чем-то сладким, словно зефир или маршмеллоу. Этот невинный, девичий аромат вступал в чудовищное противоречие с ситуацией, в которую я попал.

— Слышите? — ее голос прозвучал прямо над моим ухом, смущенно и торжествующе одновременно.

Я был парализован. Смущение, паника и дикий стыд сковали меня. Я пробормотал что-то нечленораздельное, уткнувшись носом в ее грудь.

— Слымфу.

Оля не сразу отпустила меня. Она продержала меня в этом плену еще несколько невыносимых секунд, а потом, словно спохватившись, отпрянула, выпустив мою голову. Ее лицо залила густая алая краска, доходящая до самых мочек ушей.

— Ой, простите, пожалуйста! — воскликнула она, закрывая лицо руками. — Мое поведение было вульгарным. Но я… но Вы… это потому что Вы… ох… мне так стыдно и неловко.

Она стояла, вся пылающая, готовая вот-вот расплакаться или испариться от стыда. А я, все еще оглушенный, с головой, полной запаха маршмеллоу и отчаянным желанием оказаться где угодно, но только не здесь, мог только бессмысленно смотреть на нее, понимая, что эта прогулка обещает быть самой долгой и невыносимой в моей жизни.

— Не корите себя, — выдавил я, пытаясь отстраниться хотя бы на миллиметр. Её объятие стало ещё крепче. — Я понимаю Ваши чувства…

— Ведь они взаимны? Да? — перебила меня Оля, вжимаясь в мой бок всем телом, словно хотела стать моей тенью. — Вы такой… ах… извините, я просто… ах…

Дальше день превратился в сплошной, монотонный кошмар. Мы пошли на обед. Я молча ковырял вилкой изысканные блюда, а Оля говорила. Она говорила о погоде, о поэзии, о своём разочаровании в юных кавалерах, о том, каким сильным и благородным я выглядел, раздавая автографы слугам. Её речь была непрерывным, звонким потоком, в котором тонули все мои редкие и неуклюжие попытки вставить слово.

После обеда мы пошли гулять по саду. Я молчал, погружённый в свои мрачные мысли о предстоящем возвращении в академию и встрече со всем «гаремником». А Оля… говорила. Она комментировала каждую розу, каждое облако, каждый шорох листвы, неизменно возвращаясь к теме моего героизма и нашего «взаимопонимания».

Наконец, к вечеру, подкатила карета — мой спасительный ковчег из этого ада милой, но невыносимой внимательности. Я молчал, стоя рядом с дверцей и чувствуя, как во мне копится тихое, почти истерическое отчаяние. А Оля… говорила. Она желала мне счастливого пути, спрашивала, когда я вернусь, обещала писать каждый день.

Я сел в карету, захлопнул дверцу и через окно помахал ей рукой с каменным лицом. Карета тронулась. А Оля… говорила. Она бежала рядом по гравийной дорожке, что-то крича, махая платочком, пока мы не свернули за поворот, и её фигурка не скрылась из виду вместе с её