Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

чем он ошибается, что неправильно в его картине, в его идеях и в его биографии. Свою ярость она вбивала в клавиши портативной пишущей машинки. Дитрих никогда не перечитывала написанного в запальчивости, потому что никогда не сомневалась в своем абсолютном праве говорить в любой момент что угодно и кому угодно.

Мне или Нелли, если я отсутствовала, поручалось носить мамины письма через улицу, в кабинет фон Штернберга. Дитрих всегда печатала под копирку, ей нравилось подогревать свой «праведный гнев», цитируя собственные письма к жертве. Фон Штернберг иногда тоже писал ей в ответ, но по-немецки, надеясь, наверное, что так она лучше поймет его оправдания.

Прочитав эти письма, она запихивала их в конверты и отправляла моему отцу без всяких комментариев.

Мои учителя отчаялись увидеть меня снова. Предстояло зафиксировать на пленке захват Екатериной российского трона. Фон Штернберг хотел делать эйзенштейновский монтаж штурма казаками дворцовой галереи. Каскадеры-наездники стояли наготове. Лошади, чувствуя напряжение момента, били копытами по рассыпанным по площадке опилкам. Перед ними были специально укрепленные ступени дворца, к копытам приделаны куски каучука, чтобы смягчить удары. Стройный, великолепный юноша в мамином белом гусарском мундире, в высоком горностаевом кивере и с длинной саблей выглядел точь-в-точь как и требовалось – изящная, эффектная женщина в военном обмундировании во главе верного кавалерийского отряда. Он проверил поводья и – в который раз – угол атаки. Все участники сцены знали, как действовать, чего ожидали от каждого, – чего требовал режиссер. Надо было делать сложные, опасные и абсолютно безумные вещи. Для каскадеров – обычное дело. Однако они нервничали. Стольким лошадям, которым предстояло на полном скаку брать лестницу, не хватало пространства; кто-то мог получить травму в тесноте и сумятице.

– ТИШИНА НА ПЛОЩАДКЕ!

Лошади всхрапывали, ржали, люди затаили дыхание и молились.

– СВЕТ – ЗВУК – НАЧАЛИ!

Руки крепче ухватились за поводья, мышцы ног напряглись.

– МОТОР!

И – вперед! Они нахлынули – стремительные, дикие, безрассудные. Люди и животные бросились в атаку. Поднимаются по лестнице выше и выше. Грохот копыт чудовищный. Человеческий вопль, высокий, отчаянный, прорывается сквозь оглушительный шум.

– Стоп! Стоп! – кричали ассистенты режиссера в мегафоны. На ступенях корчилась лошадь. Чьи-то руки ласково гладили ее прекрасные ноги, нежными прикосновениями нашли перелом. Это была любимая сцена моей матери в «Кровавой императрице», хотя сама она в ней не снималась.

– Прислушайся к топоту копыт… вслушайся! Вот что сделало эту сцену бесподобной – звук!

Я пожалела, что не осталась в этот день дома.

Я возвращалась после очередной курьерской миссии и увидела Нелли, стоявшую «на стреме». Когда у матери был какой-нибудь «особый» гость, дверь уборной закрывалась, запиралась, а Нелли выставлялась в качестве часового. Так, это не Джо – я только что доставила ему на площадку мамино письмо. Тогда кто же? Кто сегодня в студии, но не занят на съемках? Ну конечно, не наш так называемый ведущий актер! Хотя он высок, темноволос и по-своему красив, мать он почему-то не интересовал.

– Где Джо откопал этого Джона Лоджа? В Бостоне? Неудивительно – он такой зануда! Джо это делает, чтобы я… После «Марокко» и Купера он поставляет мне только голубых и зануд. Ревнует! Это смешно!

Может быть, Шевалье назначили примерку гардероба? Или Купер решился наконец перестать скрестись в дверь и войти внутрь? У моей матери давно не было такого свидания. Во время «Песни песней» гримерная запиралась часто, а сейчас нет. Я подошла к Нелли, у которой был озабоченный вид – как всегда, когда она охраняла уединение моей матери. Я очень любила эту женщину, похожую на птицу. Нелли досталась не та роль: с этим костлявым телом, тонким острым носом и обесцвеченными кудряшками ее трудно было принять за высококлассного голливудского стилиста, скорее она походила на туповатую Билли Бурке. Мы с Нелли подружились за долгие годы знакомства и поддерживали друг друга на нелегкой службе у нашей звезды. Говорят, мать подарила ей стоакровое апельсиновое хозяйство, вдобавок к машинам, домам, бессчетным туалетам и просто деньгам. Если и так, то в этом не было необходимости. Нелли не надо было подкупать, как многих других. «Бескорыстная преданность» – еще одно ее имя.

Я задала ей обычный вопрос: «Сколько мне надо отсутствовать?»

Она прощебетала: «Твоя мама так утомилась! Ей нужно отдохнуть. Так что, детка, приходи через часик, не раньше, ладно?»

На моей руке красовались новые часы, которые мне подарил наш продюсер в честь моего дебюта в кино; у них был лаковый ремешок, а цифры в темноте светились. Я посмотрела, который час.

– И еще, детка, мама распорядилась, чтобы тебе в столовой дали все, что ты захочешь, – добавила она. Я уже знала: каждый раз, когда дверь уборной запирается, я могу идти и есть все что угодно бесплатно! Мне надо только написать печатными буквами свое имя на листочке, который давала официантка.

Целый час! У меня целый час! Я съем… плавленый сыр с ветчиной с белым хлебом… большой стакан шипучки и даже кусок лимонного пирога с безе… и у меня еще останется время пробраться в павильон к Демиллю и посмотреть, как Клодетт Кольбер играет Клеопатру!

Я чмокнула Нелли в щеку и пошла прочь. Почему Нелли всегда говорила, что мать «должна отдохнуть»? Она же знала, что мать никогда не отдыхает, потому что никогда не устает, как нормальные люди. По дороге я заметила, что дверь уборной Бинга Кросби тоже закрыта, а перед ней «на стреме» стоит его студийный шофер. Я завернула за угол и пустилась бежать!

Между съемками кавалерийской атаки и последней сцены фильма с участием Дитрих я ухитрилась отведать десять видов пирога и решила, что в Paramount самый лучший на свете кокосовый крем! Моя приятельница официантка приносила мне большие куски, а плату брала, как за обычные, – двадцать пять центов. Мне хотелось бы что-то дать Мэгги, но мне не разрешалось включать в счет чаевые, и денег как таковых у меня не было. Никогда не было. Я решила попытаться как-нибудь достать хоть сколько-нибудь, чтобы отплатить приятельнице за ее доброту. Я знала, что в карманах матери рыться бесполезно, – у нее тоже никогда не было настоящих денег. Все – аренду дома, питание, нашу работу – оплачивал нам офис фон Штернберга; каждую неделю все представляли свои счета. Бриджес покупал бензин, все газеты и журналы. Если что-то нужно было мне, в магазин шли мои охранники. Я подумала было проинспектировать мамин шкаф, где она держала свои парфюмерные запасы, и, может быть, изъять флакон французских духов, которых там стояли