Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

«отвратительные домыслы» противоречили данным источников[1908]. Ж. А. Бюшон, снабдивший издание «Хроник» Ангеррана де Монстреле 1827 г. пространным предисловием, из всех предшествующих специалистов особо выделял Дэвида Юма и Вольтера: их сочинения он расценивал как лишенные «критического отношения» к фактам (l’esprit de critique). Презрение, которое они испытывали к «человеческим заблуждениям», часто не позволяло им верно судить о героях прошлого, различать в их поступках добро и зло, видеть в них проявление добродетели, поскольку в их восприятии она оказывалась связана с безрассудством[1909].

Критикуя предшествующую историографическую традицию, однако стремясь оставаться объективными, историки-католики начала XIX в. рассматривали все возможные интерпретации деяний Жанны д’Арк. Наиболее подробно на них останавливался Ф.-А. Ле Брюн де Шарметт, отмечавший, что в специальной литературе существует четыре точки зрения на эту «удивительную девушку» (fille extraordinaire). Согласно первой из них (ее в XV в. разделяли все без исключения англичане), своим успехом Дева была обязана «чудесам магии» (merveilles de la magie). Согласно второй, она являлась обычной обманщицей, «кем-то наподобие Магомета» (une espèce de Mahomet), т. е. человеком, который, пользуясь «энтузиазмом» масс, увлекает их за собой. Приверженцы третьей гипотезы рассматривали Жанну как «слепой инструмент» (un instrument aveugle) в чужой политической игре. Наконец, сторонники четвертой версии почитали французскую героиню истинной посланницей Свыше (réellement choisie par le ciel), избранной для спасения Франции и наделенной даром Божественных откровений (favorisée d’apparitions célestes et des révélations divines)[1910]. Подробно анализируя каждую из данных гипотез, сам Ле Брюн де Шарметт тем не менее не высказывал собственной точки зрения, заявляя лишь «во всей простоте своего сердца», что он «француз и христианин»[1911].

На схожей позиции стоял и Ж. Берриа-Сен-При, указывавший, что для врагов (англичан и членов Парижского университета) Жанна, безусловно, являлась ведьмой, для сторонников Карла VII – Божественной посланницей, а для некоторых современных авторов – обычной обманщицей. Однако сам он полагал (буквально дословно вторя Л’Аверди), что людям не дано судить о замыслах Господа и о Его Провидении[1912]. Точно так же рассуждал и Ж. А. Бюшон, писавший, что объяснение жизни Девы таит для историков «непреодолимые трудности» (les difficultés les plus insurmontables), что сам он не станет «доискиваться» правды, но лишь приложит все силы для того, чтобы его современники могли «узнать факты» (т. е. прочесть хроники того времени)[1913].

Не высказывая, таким образом, собственного мнения о том, была ли Жанна д’Арк в действительности истинным пророком и, как следствие, святой, католические историки эпохи Реставрации, тем не менее, единодушно полагали, что именно так она воспринималась своими современниками. На этот вывод их наводило чтение материалов процесса по реабилитации 1455–1456 гг., которые они полагали главным источником по истории Орлеанской Девы[1914]. Показания свидетелей, лично знавших героиню, позволяли Ф.-А. Ле Брюн де Шарметту и его коллегам уделить основное внимание тому, что, с их точки зрения, понималось под святостью в середине XV в.

Прежде всего эти авторы отмечали особую набожность Жанны, свойственную ей с самого детства и отличавшую ее от прочих детей Домреми: вместо обычных увеселений она предпочитала уединяться в церкви и предаваться молитве[1915]. Не менее «святым» представлялось им и ее поведение во время путешествия из Вокулёра в Шинон: постоянное стремление побывать на мессе и исповедоваться, отсутствие привычки сквернословить, скромная и достойная манера обращения. Все это заставило ее спутников поверить в Божественный характер миссии девушки и забыть об опасной дороге[1916]. Однако особый упор – и эта особенность восприятия Жанны д’Арк отличала работы историков-католиков начала XIX в. от трудов их предшественников – делался на пребывании Девы при королевском дворе и на тех «испытаниях» (epreuves, examens), которым она там подвергалась.

Важнейшим изменением здесь являлось сведение всех, воспринимаемых ранее как разрозненные, «допросов» Жанны в единую систему, в один процесс discretio spirituum с несколькими, четко выделяемыми этапами, соответствовавшими различным проблемам, которые призваны были решить советники Карла. Именно поэтому встреча дофина с самопровозглашенным пророком, с которой в «канонической» версии событий обычно начиналось описание пребывания девушки в Шиноне, оказывалась теперь отнесена на более позднее время. Ей – во всех без исключения рассматриваемых работах и в соответствии с данными материалов процесса по реабилитации – предшествовали первые допросы девушки, проводимые приближенными Карла и посвященные ее образу жизни до прибытия ко двору и ее последующим планам (освобождению Орлеана и коронации в Реймсе). Только после этого рассказ переходил к свиданию с дофином, которого – в полном соответствии с традицией второй половины XVI–XVII в. – Жанна узнавала в толпе приближенных и которому раскрывала его «секрет» (содержание тайной молитвы о спасении Франции). Убедившись, что новый самопровозглашенный пророк отличается не только «святостью жизни» с самого юного возраста, но и даром откровения, королевские советники переходили к следующему этапу discretio spirituum – к выяснению, от кого именно, от Бога или от дьявола, девушка получала свои откровения. Продуманные ответы героини, говорившей «как клирик», ее «святая жизнь», а также дополнительная информация о нравах и репутации Девы, якобы собранная в Домреми[1917], убеждали судей в том, что они имеют дело с избранницей самого Господа[1918]. Кроме того, в качестве последнего этапа discretio они проводили проверку девственности Жанны, дабы окончательно убедиться в том, что дьявол не заключал с ней договор[1919].

Важные изменения в сочинениях историков-католиков начала XIX в. коснулись не только допросов девушки в Шиноне. Совершенно иным стало и понимание целей, которые она преследовала, находясь в армии. Если в сочинениях либералов упор делался на усилиях по сохранению нравственности солдат, их телесной и душевной чистоты[1920], то теперь речь шла исключительно о борьбе за набожность «святого войска» (troupe sainte), в которое Жанна не разрешала вступать ни одному воину, если он не принес покаяния в своих прошлых грехах[1921].

Что же касается содержания миссии Девы, то и здесь в католической историографии начала XIX в. произошли заметные изменения. Из всех целей, которые якобы ставила перед собой девушка, наши авторы писали лишь о двух – о снятии осады с Орлеана и о коронации Карла в Реймсе. Данное ограничение позволяло им сконцентрироваться на важнейшем для них и крайне актуальном для периода Реставрации вопросе – на отношениях Жанны и ее короля. Основное внимание при этом уделялось церемонии помазания, после которой – и только после нее – дофин превращался в истинного правителя страны. При этом у авторов-католиков, в отличие от их коллег-либералов, полностью отсутствовала идея противопоставления Девы и Карла VII с его окружением, хотя собственно крестьянское происхождение девушки никто из них не оспаривал. Как следствие, ни один из авторов-католиков не являлся сторонником версии о возможном предательстве,