Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Под рокот гитары, отуманенный тайными мечтами, настойчивым, воспаленным, направленным долгие часы, долгие годы в одну точку воображением, он материализует Психею, заставляет ее самое прийти на его чердак, лечь на его кровать. И она приходит, ложится, поднимает кисейный подол, раздвигает голые атласистые коленки. Он был титулярный советник, она генеральская дочь. Он при встрече раболепно кланялся ей, не смея поднять глаз от своих залатанных сапог. И вот, широко расставив коленки, улыбаясь невинной улыбкой ангельчика, она покорно ждет, чтобы он всласть, вдребезги, вдребезги натешился ей».

Получается, что Иванова «заводит» не установочная серьезность классического порнографического текста, а желание с помощью «срамных» эпизодов взорвать изнутри «храм русской литературы», показать безжизненность его громадного, пугающе необитаемого пространства. Проблема лишь в том, что Георгий Владимирович не забежал в него подобно героям Батая, чтобы напаскудить и умчаться куда-то дальше к инфантильному разврату и прочим унылым шалостям. Иванов пытается совершить самоподрыв, отчетливо понимая, что вне «пушкинской России» его самого не существует. Взорвал ли «Распад атома» сознание русских читателей? Увы, атомного апокалипсиса не случилось. Его даже толком не прочитали, посчитав примером деланного эпатажа. Роман Гуль – близкий, несмотря на тысячи километров Атлантики, друг поэта – и тот не сумел понять замысла. Спустя семнадцать лет после выхода книги он пишет:

«В 1938 году в Париже Георгий Иванов выступил с рискованным манифестом на тему умирания современного искусства. Он выпустил “Распад атома”. Книга примечательная. Но ее замолчали. Тогда по русскому Парижу ходил не то анекдот, не то литературная быль. Будто Ходасевич, поэтически враждовавший с Ивановым, обратился с письмом к П. Н. Милюкову, редактору самой распространенной ежедневной газеты “Последние новости”, с мольбой во имя сохранения русской семьи в зарубежье, во имя всех лучших традиций русской общественности обойти молчанием “Распад атома”. Обращение было анонимно. Подпись: “русская мать”. Мольба Ходасевича, как “русской матери”, на П. Н. Милюкова подействовала. В газете не было упоминаний. Рассылала ли “русская мать” письма в другие редакции – неизвестно. Но заговор молчания создался. И больше всех в нем, конечно, виноват был сам Георгий Иванов. Его вина состояла в чрезмерности пощечин общественному вкусу. В стремлении к “эпатажу” Иванов уснастил свою книгу нарочитой и грубой порнографией, соперничая в этом с “Тропиками Рака и Козерога” Генри Миллера. Но “эпатаж” не удался. Вымученная и никчемная порнография, как бумеранг, ударила по автору, убивая то интересное, что в книге есть».

История с письмом «русской матери» показательна своей несыгранностью. Ружье не выстрелило, скандала не случилось. Ходасевичу не нужно было анонимно обращаться к Милюкову. Во-первых, вряд ли П. Н. Милюков собирался «печатно» говорить о романе, а тем более хвалить книгу. Во-вторых, сам Ходасевич поспешил откликнуться на «Распад атома». Уже 28 января 1938 года «Возрождение» публикует рецензию своего штатного критика. В ней напрямую идет речь о том самом заговоре молчания:

«Месяца два тому назад, на одном многолюдном собрании в многострадальной зале Лас-Каз, Д. С. Мережковский объявил с эстрады, что вскоре появится книга Георгия Иванова “Распад атома”, что он, Д. С. Мережковский, читал ее в корректуре и что она – гениальна. Через несколько времени книга действительно появилась, и тогда пошли слухи, что где-то и кем-то решено и поставлено подвергнуть ее смертной казни молчанием – за непристойность и неэстетичность».

Нечасто хочется соглашаться с Владиславом Фелициановичем, но здесь он прав. Странная идея заговора вокруг еще не вышедшей книги больше походит на попытку партизанского маркетинга, чем на целенаправленную акцию по уничтожению неугодного произведения. Кто знает, кем было создано письмо и было ли оно вообще в природе. Не исключено, что сам Георгий Владимирович мог его написать с целью «разгона волны». Следует сказать, что Иванов лично начал рекламную кампанию еще до выхода в свет своего сочинения. В конце ноября – начале декабря 1937 года он пишет письмо Мильруду, в котором «нагнетает»:

«На днях Вы получите мою новую книгу. Вероятно, она Вас очень озадачит, если не вызовет отвращения. Не из хвастовства, но из необходимой самозащиты скажу, что на днях на публичном литературном диспуте перед Алдановым, Буниным и пр. – Мережковский назвал ее “самой замечательной книгой за 20 лет и у нас и в Европейской литературе”. Во всяком случае книга моя написана не с “Бакунинскими” намерениями. Но прочтете сами – она еще в типографии».

Вряд ли Иванов с большим почтением относился к Михаилу Семеновичу Мильруду. В «Распаде атома» есть и о нем:

«В кафе сидит человек. Обыкновенный человечек, ноль. Один из тех, о которых пишут после катастрофы: убито десять, ранено двадцать шесть. Не директор треста, не изобретатель, не Линдберг, не Чаплин, не Монтерлан. Он прочел газету и знает теперь, как настроено общественное мнение Англии».

Честный главный редактор отвечает 7 декабря:

«Заинтриговали Вы меня самокритикой своей книги. Не пойму, какие у Вас “бакунинские” мотивы. Относится ли это к анархисту Бакунину или к авторше откровенного романа. Как только книга выйдет – пришлите».

Сама подпись «русская мать», как и заклятия именем «русской общественности», имеют отчетливый привкус особого ивановского чувства юмора. Ходасевич, еще раз отдам ему должное, не дал загнать себя в расставленные силки и не принялся проклинать «Распад атома» за аморализм и антиэстетизм. Не без изящества он переворачивает схему, меняя плюс на минус:

«Тут мы непосредственно подходим к вопросу об эстетической стороне книги. Должен признаться, что и в этом пункте я решительно расхожусь с ее суровыми судьями. Эстетическое качество художественного произведения определяется не содержанием образов, а их взаимоотношением и взаиморасположением, так же как мастерством автора. Живопись раньше литературы поняла это и научила нас понимать. Спору нет – внешнее содержание словесного натюрморта, щедро разбросанного Георгием Ивановым по страницам его книги, определяется содержимым опрокинутого ящика для отбросов. Но нельзя отрицать, что все эти сами по себе некрасивые предметы подобраны, скомпонованы и изображены с отличнейшим живописным умением. Свои неизящные образы Георгий Иванов умеет располагать так изящно, до такой степени по всем правилам самой благонамеренной и общепринятой эстетики, что (говорю это без малейшего желания сказать парадокс) все эти окурки, окровавленные ватки и дохлые крысы выходят у него как-то слишком ловко, прилизанно и в конечном счете почти красовито. Поэтому видеть в “Распаде атома” какой-то эстетический катаклизм было бы до последней степени ошибочно и наивно. Напротив, недостаток книги в том-то и заключается, что Георгий Иванов, по-видимому, хотел вызвать в своем творчестве такой катаклизм, но это у него не вышло: он не сумел избавиться