Лесная избушка Анатолия Онегова - Анатолий Николаевич Грешневиков

(на радость, кстати, многим нашим жителям). Малышев приезжал только раз на обмеры – и то его потребовали из-за конфликта. Обмерил он землю у нескольких человек и всё. Записал что-то в книгу (отдельно пашню, отдельно покосы почему-то). Вот такой беспорядок с землей и рождает разные скандалы.

Цену земли кто-то стал понимать (обычно люди, связанные с городами), и я вижу, что те же дачники более цепко держатся за землю, чем наши колхозники. Я писал и Кошонину, что надо навести порядок с землей, надо всё как следует замерить, оформить и получить налог. Но всё это, видимо, кого-то не устраивает. Вот поэтому и нужен через газету грамотный ликбез и обязательно с выводами, как поступить. Поэтому и прошу рассказать в газете, как стать собственником. И вообще надо растолковать все наши земельные законы. А ведь пока никаких движений ни в какую сторону нет. А при таком молчании советской власти у нас по-прежнему творят, что хотят: одни колышки поставят, другие их выдирают, да ещё с матом.

Чем кончилась та история с нашими деревьями? Не знаю. Я просил тебя опубликовать эту историю в газете – пусть Колгашкин напишет как предупреждение. А то пошумели, да и я нарвался на оскорбления со стороны ворья. А вывод пока один. Наш «барин» пригнал трактор на то место, где росли деревья, вытащил пни и теперь собирается сажать там что-то. Своего он добился, а все, кто встал за порядок, остались оплеванными. А ведь тот участок, где были пни, ему никто не давал. Наверное, надо было сначала наказать, а затем, может быть, через исполком дать разрешение корчевать пни и занимать землю. Этот бардак перекидывается и на соседние усадьбы: друг через друга гоняют на тракторах. Тут попробуй что посади на ту же зиму… Я просил Малышева пояснить, какая ответственность за то, что поганишь чужую землю, но Малышев отмолчался, а в довершение сообщил провинившимся, что это, мол, не он привез Колгашкина, а Онегов с Грешневиковым. Вот, брат, откуда надо начинать устанавливать советскую власть – с земли, с деревни, с сельского совета. Здесь же вокруг земли такая круговая порука, что ничего никому сделать не дадут: спать будут, с…ать под себя будут, а тебе ничего путного сделать не дадут (это по Гумилеву последняя стадия развития этноса: делай, как мы).

Вот такие дела. Если бы ты работал в газете, можно было бы что-то подумать – я бы тут что-то и пописал (серию каких-то очерков с мест с охватом всей российской действительности). В Москве меня с моей крестьянской тематикой уже раскупили на корню.

Толя, и последнее. О документе, который удостоверял бы, что я фермер. Вот поехали мы в Москву, повез я картошку, свеклу, морковь, капусту. Останавливает ГАИ: откуда и куда? А у меня только писательский билет. Разошлись на том, что закупал для писателей продукты. Документ, хоть справка, заверенная печатью, нужен очень. И сделать это хорошо бы на уровне всей России.

Вот вроде и все. Я здесь до 10–11, а там на несколько дней в столицу, и снова сюда.

А. Онегов.

Достучался я наконец до Кошонина – начали ремонт нашей дороги, а то в понедельник 4 км брел 1,5 часа.

4 ноября 1991 года.

Милый Толя!

Получил я газету с моим и твоим письмом по поводу спиленных деревьев. Все хорошо. Я только боюсь, что сельский совет (Малышев) не станет заниматься судебными делами. Тем более что Малышев был у нас секретарем парторганизации колхоза и всех здесь дружески знает. Есть ли пути всё-таки дожать это дело, чтобы суд присудил платить деньги. Может, ты в порядке депутатского контроля это дело не оставишь без внимания. Иначе всему хана – не добьем это дело до конца, ещё хуже будет себя вести. А так хорошо было бы и ещё раз в газете дать сообщение, что «суд присудил и т. д.». Ибо мнение здесь такое, что всё равно ничего не будет.

Получил ли ты моё письмо про рубероид и паклю? Я числа 10-го поеду на недельку в Москву, а с 18 ноября опять на месяц в деревню – дрова ещё не пилил и навоз ещё не вывозил. Зима неожиданная спутала все планы. Если что будет (рубероид и пакля), кинь открыточку.

А. Онегов.

30 октября 1991 года.

Милый Толя, здравствуй!

Приехал в деревню и получил бандероль и письмо от тебя. Большое спасибо. Если можно, пошли мне и закон о земле и принимаемый вместе с ним закон о культурном обустройстве села. Хорошо?

Теперь о соседях. Я могу тут, жалея этих людей, сказать тебе следующее. Если Мартышин поедет к нам, то пусть он сначала сходит к соседям и скажет им, что «вот сейчас я пойду к Онегову и буду его допрашивать по вашему письму. Но предупреждаю вас, что если обвинения в адрес Онегова не подтвердятся, то он подаст тут же на вас в суд за клевету, а это уже серьезно». Пусть Володя посмотрит статью о клевете и приведет её моим соседям.

Но это, Толя, только на случай жалости к преступникам.

И ещё о соседях. Я более четверти века путешествую по стране. И везде я жил постоянно, то есть, жил, работал и вел хозяйство. И сердце моё разрывается порой только от того, что не могу я всё время посещать места своей прежней жизни – такие у меня отношения остаются с людьми. И складываются эти душевные отношения ещё и потому, что всюду я старался быть хоть каким-то примером нравственности и защитником тех, кого унижали и оскорбляли.

Не исключение и наша деревня. Тетерины (Беляхины) правонарушители. Просто я не считаю пока нужным призывать закон и первый раз решил приструнить их только в случае с рощицей, которая меня материально вроде бы и не касается. Меня они не трогают, но по отношению к другим ведут себя жестоко. Так что и тут я могу всегда выступить свидетелем (что очень затруднительно в деревне – найти свидетеля, а я свидетель тут готовый и безотказный). А состав преступления перед людьми: хулиганство (Колгашкин кое-что видел, посетив нас), клевета… Ну, а что касается хищений, то тут надо сразу предупреждать колхоз: на гамыру тащат моим соседям и весной (в посевную), и осенью пшеницу, тащат тот же рубероид и другие стройматериалы, тащат мясо и пр. И всё это открыто. И тащат пацанята, молодые трактористы, зараженные алкоголем. И жены тамошние плачут. А соседи мои процветают. Жители