Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

отнюдь не весь объем обработки обеспечивается механизмами сознания. Решение сходных или даже одних и тех же задач может происходить по-разному в разное время, и транспарентность алгоритмов или процедур иной природы, как правило, очень трудно выявляется, и опасность предвзятой трактовки непренебрежимо велика. Как можно игнорировать такие особые, чисто человеческие и мощные феномены, как, к примеру, инсайт? Как можно не обращаться в обсуждении фундаментальных проблем сознания и мозга к таким факторам, как имплицитные процедуры, мотивация и целеполагание?[239]

Искусство, созданное человеком, может показать нам, как функционирует эта гигантская нейронная сеть, как она создает мир. В известном смысле такой путь – аналог археологии и культурной антропологии, которые судят о мозге по орудиям труда, им сделанным. Продолжая идти по-старому, принятому в нейрофизиологии пути, мы продолжаем делать критические ошибки и заведомо не достигнем цели.

«Великий Кант научил нас, что время, пространство и причинность во всей своей закономерности и возможности всех своих форм находятся в нашем сознании совершенно независимо от объектов, которые в них являются и составляют их содержание; или, другими словами, к ним одинаково можно прийти, исходя из субъекта или из объекта»[240]. Роль субъекта в таких процессах – не второстепенна. Как же, зная это, мы рекурсивно изучаем себя, как будто забыв о том, что субъект более не может игнорироваться… Истина в глазах смотрящего. А не в глазах «томографа».

У каждого существа свой умвельт (мир), писал еще 100 лет назад Икскюль[241] и «тексты» для его расшифровки принципиально иные. Мамардашвили обсуждает это так: «Ведь эволюция могла пойти совершенно иными путями, и существуют возможности какого-то совершенно другого, даже невообразимого для нас устройства нервной системы, как возможна и вообще другая основа жизни, чем та, которая реализована на белковой основе. И тогда это соответствовало бы совершенно иной физической конфигурации, наглядный материал которой мог бы быть использован для моделирования феномена осознавания. А последний, раз он есть, одинаков в любом возможном сознании – в сознании марсианина, червя, существа с фацетными глазами, у которого смена зрительных состояний во времени происходит, видимо, совершенно иначе, непредставимым для нас образом»[242] Представление о мозге как о «пчелином фасеточном глазе» (метафорически выражаясь) или суперкомпьютере, собранном из одинаковых «пикселей» и занимающем целый дом, ни на йоту не приблизит нас к разгадке важнейшего вопроса: как из идеального формируется материальное и наоборот? Обойти этот вопрос невозможно, он – главный.

Человеческий мозг – это про человека. Не про дельфина, или шимпанзе, или ворона. Он не может быть вычислен, а тем более понят логически безукоризненным усложнением сведений о мозге более «простых» видов. Тем более он не может быть понят на основании таких экстраполяций. Собирание сведений о единицах и алгоритмах, лежащих, как нам представляется, в основе мозговых механизмов психической деятельности других существ, не приведет к прорыву в понимании высших психических функций человека, сознательных и бессознательных процессов. Мозг – не сумма миллиардов нейронов и их связей, есть еще индивидуальный опыт, который сформировал этот инструмент – наш мозг – и настроил его. Значит, и изучать его нужно не так, как мозг других обитателей Земли. Да, составные части у нас похожи или даже идентичны, но сети, которые они порождают, имеют не количественное, а качественное отличие. Восприятие – активное извлечение знаний и конструирование мира. Как писал Лотман, у человека есть символическое сознание, язык, способность к творчеству, семиосфера особого характера. Только человек – творец своих миров, музыки, математики, мифов, танца, визуальных искусств. Но развитый человек… Нельзя опять не вспомнить Мамардашвили, говорившего о миллионах книг, наполненных немышлением…

Почему искусство?

Человеческий мозг создает смыслы. «Необходимость искусства очевидна. Оно дает возможность человеку «пройти» непройденной дорогой, пережить не пережитое в реальном мире, дает опыт того, что не случилось. То есть искусство – это вторая жизнь»[243]. И, конечно, искусство говорит своим языком, это не копия жизни, а отдельный мир, или даже концепция мира. В своем крайнем варианте это эксперименты с абстрактным и концептуальным искусством. Разве концепция мира может быть у искусственного интеллекта, создающего картины или музыку? Искусство – это интерпретация, причем всегда разная и авторская. Разве может речь идти о интерпретации, идущей от программы? Вероятно, может, но к человеческому миру это не имеет никакого отношения. Как пишет Б. Гройс, на протяжении долгого времени человеку онтологически отводилась средняя позиция между Богом и животным. При этом казалось более престижным стоять ближе к Богу и дальше от животного. Но в Новое время мы обычно располагаем человека между животным и машиной. В этом новом контексте кажется, что лучше быть животным, чем машиной[244].

С.П. Капица подчеркивал, что «человечество является нелинейной, сильно взаимодействующей системой, охваченной культурным, интеллектуальным взаимодействием, которое зародилось с появлением разума у человека»[245]. Лотман уподобляет текст зерну, содержащему в себе программу будущего развития. Внутренняя недоопределенность его структуры содержит, по его мнению, резерв для его динамики. Такое понимание «сцепления с реальностью» говорит нам ясно: человек живет в качественно особом мире, динамичном и зависящим от разных видов контекстов[246]. Поразительно, как мозг справляется с постоянно меняющимся миром… Двойственность, если не сказать полисемантичность текста (в широком смысле слова), указывает: текст знает больше автора, и Лотман называл это – самовозрастающий логос [247]. Смена смыслов одного и того же объекта в зависимости от меняющегося контекста (как в известном психологическом эксперименте с лицами/вазами) – зависит от взгляда, и этих взглядов может быть у одного и того же интерпретатора много[248]. В мозгу всем места хватит… А в случае, если мозг находится в патологическом состоянии, это может проявиться в синдроме «множественных личностей».

Нельзя не задать вопрос – как можно не учитывать этого, исследуя сознание и то, что его порождает?

Почему барокко?

Барокко – это неправильная жемчужина, неровная, уникальная, жемчужина – символ барокко, его знак. Слово «барокко» предположительно происходит от португальского perola barroca – жемчужина или морская раковина причудливой формы; или от латинского baroco – мнемоническое обозначение одного из видов силлогизма в схоластической логике (примечательно, что похожие латинские слова barlocco или brillocco также использовались в схожем значении – жемчужина необычной формы, не имеющая оси симметрии). И действительно, изобразительное искусство и архитектура этого периода характеризовались весьма изощренными формами, сложностью, пышностью и динамикой.

Альферед Шнитке писал: «Для образования жемчужины в раковине, лежащей на дне океана, нужна песчинка – что-то «неправильное», инородное. Совсем как в искусстве, где истинно великое часто рождается «не по правилам»… Теперь я понимаю,