Александр II - Коллектив авторов

Польше. Чевкин был себе верен, князь Гагарин тоже. Сей последний говорит, что Польша – польская народность, стремление к восстановлению политической независимости и т. п. – только слова; на деле только социальная революция. Граф Панин, осторожный и покорный граф Панин, решился заметить, что никаким краем нельзя управлять без его уроженцев, подразумевалось – и для него писать законы. Это замечание прошло бесследно. Князь Горчаков решился резервировать свое мнение с дипломатической точки зрения. Его резервация не приостановила суждений unison со стороны говоривших. Я и Платонов молчали. Рейтерн также ничего не сказал, но, по-видимому, соглашался. Где мы? В Европе? – нет. В Азии? – нет. Где-нибудь между обеими, в полу-Европе, в Белграде или в Бухаресте. Между тем к новому году во всех кассах налицо 4 миллиона, и министр финансов мне говорил сегодня: «Si 1'Napier savait qu'il lui suffit de froncer le sourcil encore pendant un an pour nous mettre a ses pieds!»[143] Это говорит министр финансов. Le president en herbe[144] Государственного совета, князь Гагарин, в тот же день утверждает, что нам нечего заботиться о том, что скажет Европа, что мы у себя хозяева, что можем делать в Польше, что и как нам угодно, и пр. и пр. Cela s'appelle un gouvernement![145]

1864 год

1 января

Положение о земских учреждениях утверждено, причем во многих важных вопросах государь принял мнение, противоположное моему мнению. Если бы у меня сохранились некоторые иллюзии, то они бы теперь должны рассеяться. Но они давно рассеивались понемногу и наконец окончательно улетучились. <..>

Заезжал утром к Тройницким, к Мухановым, к князю Долгорукову и к графу Панину. Довольно длинный разговор с сим последним. Один из тех разговоров, которые во мне возбуждают нечто похожее на внутренний ужас. Мы говорим одним языком, и, несмотря на то, между нашими речами ничего нет общего, кроме звука. Мысли идут по совершенно различным направлениям. Граф Панин этого не замечает. Я вижу различие, вижу, что оно резче, чем я мог ожидать, и перестаю говорить, чтобы высказывать свою мысль, а продолжаю, чтобы ее закрыть. Как эти люди верят в прочность порядка, который я считаю в основаниях своих потрясенным. Как мало места дают они в будущем непредвиденному. Будто они предвидели то, что теперь в виду их сбывается.

1 февраля

Утром совещание у его величества по возбужденному генералом Муравьевым вопросу о восстановлении таможенной линии на границе Царства Польского. Князь Горчаков, князь Гагарин, князь Долгоруков, военный министр, Н. Милютин, Чевкин, Платонов, Рейтерн и я. Чевкин, конечно, в пользу восстановления. «Превыше всего отделить западные губернии, сделать их русскими, а там увидим». Рейтерн, видно, подготовился согласиться и имел с собою какие-то справки. Но прочие члены конференции восстали, и государь с ними согласился, даже сам прежде их высказал свое мнение в этом смысле.

8 апреля

Здесь теперь находится депутация от крестьян Царства Польского. Человек 60. Они были вчера у государя и выслушали его allocution[146] на коленях. Их возят по городу в линейках. Есть что-то смешное в этом, но вообще дело полезное. Они возвратятся домой, и от них пойдут в разные стороны толки, противоречащие разглашениям революционной пропаганды. Уже здесь они изъявили удивление, когда были в церкви Св. Екатерины, после всего, что им рассказывалось насчет преследования римско-католической церкви в России.

11 апреля

Утром Совет министров по вопросу о проекте Морского министерства устроить образцовую тюрьму в башне на Новой Голландии. <..> Затем был в думе, где обедали польские крестьяне и наши волостные старшины. Были государь, великие князья, министры военный, государственных имуществ и я, Платонов, генерал-губернатор и члены думы, как хозяева. На хорах много beau monde[147]. Вообще сцена довольно удачная. Один старшина провозгласил тост за здравие государя. Потом его величество – за обедавших и за «неразрывную связь России с Польшей». Потом один из поляков, по-русски, за здравие императрицы. Потом старшина за здравие цесаревича. Наконец, его величество за здравие Константина Николаевича. Августейшие братья обнялись, и у обоих были слезы на глазах.

24 апреля

Утром на похоронах графа Палена. Потом всеподданнейший доклад. <..> В разговоре государь неоднократно высказал убеждение, что принуждение совести неправильно и несправедливо и не соответствует достоинству церкви.

1 мая

Утром всеподданнейший доклад. <..> Государь говорил мне сегодня об отъезде своем за границу и о том, что на время его отсутствия назначается особое высшее правление по бывшим примерам, из великого князя Николая Николаевича, князя Гагарина, графа Панина, военного министра и меня. Он говорил также о своем свидании с Муравьевым, который жаловался ему на противодействия центральных властей. Государь сказал ему, что это [просто] слова и что если противодействие будет указано и доказано, то его дело будет оное устранить.

15 мая

Всеподданнейший доклад в Зимнем дворце, куда государь приехал из Царского для смотра. Встретил там генерала Муравьева. Государь говорил о полученной от него записке, которую назначено рассмотреть в его присутствии в Западном комитете. Государь явно тяготится Муравьевым и, несмотря на то, считает его необходимым.

22 мая

Утром в Царском Селе. Доклад. Простился с государем. Потом был у ее величества ради объяснения насчет частей моей деятельности, которых она не одобряет. Впрочем, весьма благосклонное объяснение и прощание.

29 мая

Утром в городе заседание регентства – комиссии. Между прочими важными делами мы разрешили военному министру отпуск для 4 лошадей какого-то саперного батальона сухого фуража вместо подножного корма!

6 июня

<..> Получил по телеграфу от Тимашева уведомление, что сегодня расстреляны в Казани 4 главных деятеля тамошнего прошлогоднего заговора, Иваницкий, Мрочек, Станкевич и Кеневич.

10 июля

Государь приехал в Царское Село в 6 час<ов> утра. Был в Царском с докладом, конечно, весьма кратким. Его величество в духе и добром здоровье. Сегодня же он едет в Красное Село или если не сегодня, то завтра, на несколько недель. Около 10 августа предстоит поездка в Москву, а в конце августа снова отъезд за границу. Видел на столе его величества новый знак отличия, учрежденный для служивших на Кавказе.

17 июля

Утром в Красном Селе. Доклад его величеству. II у a du froid[148]. Видел князя Долгорукова. Semper idem[149]. Государь сказал мне, что он желает, чтобы я побывал в Киеве, чтобы лично посмотреть, что там делается. Его беспокоят тамошние несогласия между генерал-губернатором и Галаганом и разные толки о действиях тамошних мировых. Полагаю, что его величество еще более озабочивают толки о хохломанах, чем о хлопоманах33. Мне не очень под стать это поручение. Я имел в виду