Они тоже воевали… Солдаты СВО и герои нашего времени - Михаил Иванович Федоров

Ему что? Теперь всю жизнь прятаться? Как прятались бывшие полицаи после Великой Отечественной войны, и их по одному выколупывали чекисты.

28

Последнее слово

Дни летели…

Начался август.

Пошла первая неделя…

Наступило утро 2 августа, пятница.

С утра походил с женой с палками по частному сектору, проветрился. И с мыслями, что же скажет в последнем слове Шахов, ехал в суд.

Жизнь меня сталкивала с разным… Знал, как один разбойничек, который не признавал вину, молчал на следствии, а в последнем слове вину признал, разжалобил суд и получил срок меньше, чем ему светило… Был случай, когда в последнем слове подсудимый наговорил столько, что дело вернули назад следователю разбираться… Было, когда заплакал, опустился на колени и молил, бил поклоны, что судья, зачитывая приговор, вытирала слезу… А было, подсудимый схватился за сердце, упал, лежал, ждал скорую, надеялся, что его отправят лечиться, а ему сделали укол, подняли и в этот же день влепили по самое никуда…

Многое повидал…

Что будет сегодня? – спрашивал себя, сидя в автобусе у открытого окна. – Цирковое представление, раскаяние – хотя оно как бы и прозвучало, слезы, мольбы или обычная тягомотина…

Свежий воздух обдувал лицо, но что-то конкретное в голову не приходило.

Добрался до центра, зашел в опять пустующий суд.

Выяснил, что заседание опять на третьем этаже, куда поднялся на лифте, снова загорал около двери, которую изнутри открыл толстячок Боря.

В зал зашел коротко постриженный адвокат Козочкин. Завели постриженного налысо Шахова и закрыли его в «аквариуме».

Только теперь я оценил его невысокий рост, что раньше в глаза не бросалось.

Адвокат подошел к Шахову, протянул ему в окошко листок, наклонился к окошку и что-то говорил.

Я сидел в зальчике один, вспомнив, что журналист не собирался прийти на последнее слово: его интересовал только приговор.

Быстро не зашла, а залетела чернявая прокурор.

Появился судья, устроился в кресле и, не дав адвокату договорить, сказал:

– Ярослав Владимирович, вам предоставляется последнее слово, пожалуйста…

Я удивился уважительному обращению к тому, кто убил двоих, кого мать и сестра одного убитого хотели порвать на части.

Шахов встал, кашлянул, поднял лист и стал читать:

– Уважаемый суд и участники процесса! В своем последнем слове хочу сказать, что всю свою сознательную жизнь не переступал через закон и являлся добропорядочным гражданином. Хочу сказать, что я не выбирал, где мне находиться, и тем более не выбирал, где мне довелось отстаивать интересы своей исторической Родины в зоне проведения СВО…

«Как берет, прямо „За Родину!“»

Видимо, поняв, что говорит чужими словами, он с укоризной глянул на адвоката, и продолжил своими словами:

– Спасти многих бойцов. Кого-то забрать из рук смерти, это была моя работа.

Я про себя добавил: «Ему удалось».

Шахов снова глядел в лист:

– Я побывал в аду и вернулся оттуда человеком, а не монстром! – произнес с ударением на последнем слове. – Каким меня сейчас пытаются выставить, обосновать…

Чернявая прокурор без капельки ожесточения с какой-то досадой смотрела на парня.

– В произошедшем моя вина имеет место быть, – поперхнулся от мудреной фразы. – Бессомненно. И все сказанное мной является правдой.

«Вот это интересно».

– Правдой, которая звучит глупо и несуразно.

«Что это еще за правда, глупая и несуразная?»

– Но она есть… Я никогда не искал решения в силе, но ее первым пришлось мне применить…

Фразы из какого-то обвинительного акта резали слух: «А где слова от сердца…»

– К большому моему сожалению, мне пришлось, – спрятал лист. – После этого я стал опасаться доверять людям…

«Ну, ну, а дальше», – я словно вытягивал из парня слов.

Он:

– Опасаюсь, да!

«Тем более теперь после крови двух человек…»

Он:

– Но не прекращаю верить, что в людях есть что-то доброе, что делает нас людьми, – смотрел на судью. – Я искренне в это верю!

«Что судья не монстр? – я чуть не поперхнулся. – Но он может сделать доброе погибшим и их родным и запаковать тебя…»

Шахов заглянул в лист:

– Ваша честь!

Обращение: «ваша честь» окончательно выдало, кто готовил его к последнему слову и писал речь.

Шахов:

– От вашего решения зависит моя дальнейшая судьба. Судьба одного человека, который на протяжении всего процесса перед вами был чист.

«Чист?»

Опустил листок, на котором было еще много напечатано, и произнес:

– У меня всё!

Судья:

– Спасибо…

Шахов стоял.

Судья:

– Суд удаляется в совещательную комнату для составления итогового решения… Оглашение приговора 8 августа в 11 часов…

Чернявая прокурор как стремительно появилась, так же быстро исчезла. Адвокат подошел к «аквариуму», напоследок что-то говоря бывшему вагнеровцу.

Поплутав по коридорам областного суда, я вышел на улицу. Шел и сожалел, что не побывал ни в «цирке», где бы вагнеровец отморозил какой-нибудь финт, ни в «церкви», где бы молился и бил поклоны, ни в лечебнице, где бы симулировал болезнь…

В последнем слове не прозвучало неожиданных слов, не произошло непредсказуемых событий…

Но вдруг я остановил себя: чего ты несешь?!

Парням на передовой не до цирковых номеров…

Не до поклонов…

Не до симуляций…

29

Маета

Я ждал много…

Хотелось и строгости…

Два убитых…

И снисхождения…

Все-таки сам воевал…

Но не давало покоя стремление Шахова выкрутиться…

Выставить себя в ином свете…

Подогнать чужие показания под себя…

Может, даже скрыть истину…

Невесты в колонии

Но все равно он хотел ехать туда, где горячо, где пéкло, где рядом смерть и куда не все рвались… А кому-то эту нишу закрывать надо…

Неужели его не пугал страх встретиться не только с противником, но и с вагнеровцами, двоих из которых он отправил на тот свет?

Тем временем я вступил в дело с перегрузом: молодого водителя, только купившего КамАЗ два раза штрафанули за то, что вез груз сверх допустимого – штраф 250 тысяч рублей за проезд на одной «рамке» (весоизмерительное устройство.– Прим. авт.) и 350 тысяч – на другой приземлили так, что встал вопрос о продаже машины.

Снова съездил в Волгоград к бывшему подполковнику. В холле в конторе колонии поразился двум «Мальвинам» – молодкам в нарядах, одна даже в белоснежной фате. Они приехали регистрировать брак с отбывающими наказания зэками. Пришедшая с ними работник ЗАГСа заметила:

– У меня это седьмой случай в этом году!

– А я такое вижу впервые.

Купался теперь в теплой Волге под исполином-Ильичом да так, что на это раз точно чуть не опоздал на поезд: впрыгнул в вагон за минуту до его отправления.

С утра в Черноземье припекало, днем небо