Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

– Мне кажется, что это бред коллективный какой-то… она не могла за год всего так измениться… и так вознестись…

– История, насколько я слышал, началась давно… по крайней мере, десять лет назад… Ira была студентка какого-то престижного американского университета… потом участвовала в каких-то программах нового обучения… но она их быстро переросла… и у нее появились мудрые – так она говорила – покровители… но она несколько раз возвращалась в Россию… по-моему, тут есть привлеченные из Москвы студентки, но она занималась просветительской миссионерской деятельностью и перемещалась по миру – это был феминизм на новом уровне… и новые способы обучения, учения.

Он подумал, что никого из прошлогодних осенних студенток здесь пока не увидел, даже из самых продвинутых: Беренштейн, Скукогореву, сестер-близнецов Реву и Люцию.

– Пойми меня, – сказал лев, – то, что я тебе передаю, – все понаслышке, она не посвящала меня в свои планы и рассказывала о себе лишь крайне скупо, так что ты можешь думать, что я тебе рассказываю историю, придуманную львом-фантазером.

– Нет, все, что ты рассказывал, похоже на истину, хотя бы и не в последней инстанции… ведь ты много месяцев находился здесь и говорил со многими… меня, правда, смущает, что так легко все у нее получается… наверняка есть ее противники.

– Ну, конечно, где их нет, – тихо сказал лев, – но несмотря на международный характер всей этой области – а ты видел, что здесь студенты со всех концов света… и есть даже один зверь-студент… все же американская часть превалирует… и существуют разные партии, которые совершенно по-иному смотрят на будущее здешнего места, но я на самом деле все идеализирую, поэтому толком тебе тут не могу помочь…

Вдруг он решился спросить льва то, о чем никогда бы ни спросил никого из своих друзей и вообще никого из людей:

– Знаю, что ты и здесь мне не можешь помочь советом… и все же… хотя мой вопрос странно для тебя прозвучит… зачем я Ire?

Лев не выразил удивления, но надолго погрузился в свою привычную уже полудрему, хотя глаза под полуприкрытыми веками его светились:

– Некоторые философы, насколько я помню, назвали людей полузверями, а я, возможно, получеловек, поэтому вряд ли скажу что-то правдивое… в случае Iry… с ее безумной разорванностью между мильоном дел… любовь вряд ли может быть непрерывной… к тому же она, как и мы, должна хорошо играть свою роль или даже роли.

Он взглянул на часы – прошло уже больше получаса, отмеренного Iroi. Лев покачал головой:

– Теперь вряд ли она придет.

– Но она же сказала.

– Сказала не она, а та, что была полчаса назад… Она за это время изменилась и за слова той уже не отвечает… Так она ответит тебе… Если ей позвонить сейчас, она скажет, что она сегодня не человек, потому что ее разрывают на части сегодняшние обязательства… да и завтрашние… Тут, конечно, дело серьезное… завтра ей предстоит что-то вроде инаугурационной речи перед профессорами, тьюторами и студентами этого непонятного заведения. Но вообще в ней, действительно, есть что-то нечеловеческое – она иногда мне кажется скульптурной женской фигурой на носу устремленного вперед судна – все на этом корабле поклоняются ей, от нее зависит их судьба, но она ведь не женщина. Вроде бы они назывались кариатидными рострами – я, собственно, подумал о них, потому что увидел на картинке скульптурную фигуру льва на носу судна, правда, я не видел, чтобы, например, сирена и лев были вместе в одной упряжке и парно вели своими усилиями вперед корабли.

– Но завтра предстоят лишь формальности? Ее речь не имеет сама по себе значения?

– Не совсем так. Других кандидатов на эту непонятную должность вроде бы нет, но не думаю, что здесь одни ее доброжелатели. Вопрос идет о чем-то совершенно новом, о новой небывалой структуре. А ведь в первых университетах теологические факультеты главенствовали. И сейчас религиозная тема одна из главных.

– Для меня все это темный лес. Ты знаешь об этих вопросах гораздо лучше…

– Не думаю, что знаю что-то хорошо. Я уже говорил, что, хотя я прочел сам много книг, но в основном все же пользуюсь тем, что в меня внесли когда-то без участия моего сознания. Так что нечто постоянно всплывает, но я не знаю, откуда что взялось. Я, наверное, реализую платоновскую идею о знании как припоминании. Но здесь в создании нового здания виртуального по большей части универса-университета не надо что-то особенно знать – ясно, что новое взаимодействие светского и религиозного знания, а также и веры – это важнейшее. И здесь некоторые считают, что у Iry не все с этим в порядке.

– Так что, они считают, что она хочет совместить в себе власть и светскую, и в некотором смысле религиозную? Но здесь же светское учреждение?

– Никто толком не знает, чего же хочет Ira, – завтрашняя речь это покажет.

– Зачем же ей я? Разве чем-то могу помочь.

– Она считала, что да. Но зачем, я не знаю.

14

Лекция ее была объявлена заранее и давно, но об этом, тем не менее, знали только посвященные. Однако их пришло несметное количество. Стянулись они сюда темными и светлыми тихими и разговорчивыми массами. В аудитории было не протолкнуться. Он со львом заранее расположился на самом верху, полагая, что с демократической галерки им будет виднее. Незаметно и непреложно проникли и заполнили все пространство внизу телекамеры. Микрофончики торчали, как ростки. Все светилось неким странным светом. Он не мог понять, в чем дело, но потом догадался: в обычное время огромные окна пропускали дневной свет, но сейчас была имитация его.

Он поразился глубине аудитории, так что Ira находилась как бы на дне колодца, и голос ее взлетал гулко и как-то отрывисто. Он оглядывался вокруг, так же как и лев, и видел в легком полусумраке позолоченные буквы, опоясавшие по кольцу на высоте аудиторию, но что там было написано, пока не мог разобрать. Ira начала откуда-то издалека, – и он отвлекся на внешнее, пытаясь разглядеть в матовой полутьме профили сидящих слушателей, но не мог сосредоточиться. Вдруг он уловил смысл очередного высказывания Iry и после уже не мог отвлечься. Она говорила, что эпоха мужской культуры – а до сих пор в мире была именно такая эпоха – в тяжелом кризисе. И выходом может быть только провозглашение новых, женственных, ценностей. Такое «женственное» знамя сейчас только поднимается, но оно будет невероятно сильным. И оно означает не только гибкость и мягкость, но и новую неизвестную ранее твердость.