Противоповстанчество - Дуглас Порч

депортации и тому подобного, что в последующим будет использоваться в бесчисленных кампаниях по борьбе с повстанцами. По мере того, как французские солдаты вырубали фруктовые деревья, разрушали деревни, насиловали женщин и убивали детей, противоповстанческая война быстро ожесточилась. Тотальная война, направленная на подрыв экономических и психологических основ сопротивления и выходящая за рамки любого определения военной необходимости и тем более соблюдения любых признанных военных конвенций, ускорила тенденцию, в соответствии с которой ведение войны за границей все больше отходило от европейских норм и практик. Старшие офицеры в некоторых случаях мирились с иными стандартами поведения, поскольку не могли навязать строгую дисциплину войскам, которые, по словам одного из свидетелей завоевания французами алжирского оазиса Заатча в 1848 году, вели себя «как стая бегущих собак, набросившаяся на свою добычу». [38]

Атака «роем» деревень и лагерей коренного населения также давали французским колониальным солдатам дополнительные преимущества. Во-первых, возможность жить за счет земли облегчала логистику, снимала проблемы с линиями коммуникации и делала мобильные колонны по-настоящему мобильными. Во-вторых, захваченное зерно, стада или женщин можно было продать, чтобы окупить расходы на экспедиции, что стало колониальной интерпретацией наполеоновской максимы о войне, которая кормит войну. Заставить войну оплачивать саму себя в рамках военно-гражданских отношений той эпохи стало важным, поскольку карательная экспедиция, начатая в 1830 году с краткосрочной целью наказать за дерзость алжирского дея[29], и насчитывавшая всего около 18 тысяч солдат, к 1846 году превратилась в армию завоевания и оккупации, насчитывавшую почти 108 тысяч человек — от четверти до трети французских военных сил того времени. Критики жаловались, что, хотя Бюжо, возможно, и облегчил свои боевые колонны, руководствуясь логикой, что невозможно провести «завоевание наполовину», [39] он превратил свою армию в оккупационные силы, слишком большие, чтобы потерпеть неудачу.

В-третьих, тактика разрушения местной экономики, которую один из лейтенантов Бюжо, будущий маршал Франции Жак Леруа де Сент-Арно, назвал «разорением сельской местности», заставляла племена покоряться еще до нападения на них — фактически «разорение» стало любимым тактическим выражением французских солдат в Северной Африке, применяемым к любому человеку или предмету, стоящему на их пути. [40] Наконец, перспектива грабежа привлекала представителей союзных племен и новобранцев в туземные полки под командованием французов, например, в такие, которые и обнаружили смалу Абд аль-Кадира. Таким образом, насилие над некомбатантами, лишавшее их средств к существованию, занимало центральное место в малых войнах на фоне имперского завоевания, а колониальные офицеры оправдывали свои методы как необходимое условие для заселения, освоения и, следовательно, «цивилизации» Алжира.

Придя к выводу, что маленькая война в Алжире по факту оказывается мерзкой, жестокой, бесконечной и несовместимой с просвещенным самовосприятием Франции, парламент, тем не менее, оказался бессилен в сдерживании Бюжо. Прямые приказы он игнорировал. «Я получил вашу записку, — ответил Бюжо военному министру, который приказал ему держаться подальше от Кабилии, горного района на северо-востоке Алжира. — Уже слишком поздно. Мои войска… уже отправились в путь… Если мы добьемся успеха, правительство и Францию ждет почет… В противном случае вся ответственность ляжет на меня. Я настаиваю на этом». [41] Таким образом, главный механизм демократического военно-гражданского контроля — бюджетные ограничения — оказался легко ниспровергнут воинами-героями «малых» войн, что возымело глубокие последствия для подобных войн в будущем. В 1841 году военный министр согласился ограничить завоевания в качестве условия для утверждения парламентом бюджета на Алжир, но уже в следующем году финансирования потребовали некоторые военные форпосты, число которых ежегодно росло. В 1844 году парламент ввел географические ограничения и согласился финансировать только «оборонительные» посты, но такая политика лишь ускорила темпы продвижения Бюжо. Он создал сложную структуру связей с общественностью — еще одну важную особенность военно-гражданских отношений в «малых» войнах, которая также влияла на профессионализм военных. Он задействовал дружественную прессу для освещения в благоприятном свете своих операций, дискредитации недоброжелателей, восхваления преимуществ французского правления для колонизируемых стран и давления на парламент, чтобы тот признал faitsaccompli. [42] С помощью подобного подхода парламентские усилия по сдерживанию экспансии Бюжо можно было выставить как антипатриотические действия, которые ставили под угрозу жизни французских солдат.

Таким образом, Абд аль-Кадира поставила на колени не тактика «роя», как утверждает Арквилла, а системное разрушение экономики коренного населения и разделение на части мусульманского общества. То, что Арквилла называет взятие смалы Абд аль-Кадира Аустерлицем североафриканской кампании Бюжо, вряд ли удивительно, ведь именно так французы рекламировали это событие в то время. Каллвелл тоже превозносил рассеивание смалы Абд аль-Кадира как доказательство того, что при правильном исполнении небольшими группами бесстрашных всадников малые войны могут быть и решающими, и дешевыми, — хотя на самом деле это событие стало лишь частью завоевания и оккупации, продолжавшейся с 1830 по 1962 год. [43] Таким образом, бесконечная череда жестокости, безжалостного насилия и человеческих страданий, причиняемых Бюжо мусульманскому населению Северной Африки, могла быть представлена французской публике как благородная битва, героический и решающий поединок с вражескими бойцами один на один. Тот факт, что грабежом командовал сын короля Луи-Филиппа, герцог дʼОмаль, также представлял собой пропагандистское воздействие, информационно-психологический обман для поддержки неуверенного орлеанистского режима. В честь события, в котором погибли девять французских солдат, Луи-Филипп заказал художнику Орасу Верне картину наполеоновских размеров, — с тем же названием «Взятие смалы Абд аль-Кадира». И хотя картине размером 21 на 5 метров воздали почести в салоне 1845 года, но в качестве информационной операции она не смогла спасти Июльскую монархию, которая в 1848 году присоединилась в изгнании к своему предшественнику Бурбону.

Однако, по крайней мере некоторые французские военные отказались отметить завоевания Бюжо как новую славную главу в истории французского оружия. Среди них был и маршал де Кастеллан, который 4-го июля 1845 года заявил в Палате пэров Франции:

Мы покорили страну с помощью арсенала топоров и фосфорных спичек. Деревья вырубались, посевы сжигались, и вскоре население, доведенное до голода и отчаяния, было взято под контроль… От рук врага в этой войне погибли немногие солдаты — своего рода охота на людей в больших масштабах, в которой арабы, не зная европейской тактики, не имея пушечных ядер для обмена с нами огнем, не сражаются равным оружием. [44]

С захватом смалы Абд аль-Кадира сопротивление в Северной Африке не закончилось, оно стоило французам еще четырех с половиной лет кампании, включавшей в себя вторжение в Марокко, где Абд аль-Кадир и, по французским оценкам, до 40 тысяч алжирских мусульман нашли убежище от французских грабителей. [45] Взятие смалы ничего не дало Абд аль-Кадиру в плане создания базы поддержки в Кабилии и Западном Алжире, где его