Противоповстанчество - Дуглас Порч

относительно отдаленной испано-португальской границе, то есть на другом конце страны. Таким образом, Сюшѐ мог сосредоточить все силы своего 20-тысячного корпуса на сборе ресурсов и жестоком подавлении оппозиции, хотя и не без разбора. Короче говоря, если Арагон и Каталония поначалу хранили молчание, то только вопреки «информационным операциям», а не благодаря им.

Затем все начало раскручиваться. В феврале 1810 года Наполеон издал декрет о Втором военном правительстве. Отныне французские командиры и подчиненная им испанская администрация подчинялись не испанскому королю, а военному министерству в Париже. Для оплаты наполеоновских войн увеличились налоги и реквизиции. Все это, в сочетании с вполне оправданными опасениями, что Наполеон планировал присоединить северные провинции Испании к Франции, сделало afrancecado[17] очень непопулярными в Испании. Веллингтон начал снабжать повстанческие силы, которые он считал жизненно важным дополнением к своим англо-португальско-испанским регулярным подразделениям в качестве разведчиков и угрозы французским коммуникациям и припасам. Эта стратегия оказалась особенно успешной в Галисии, начиная с 1809 года, где десять тысяч солдат Нея не смогли ни защититься от морского десанта, ни сохранить контроль над внутренними регионами провинции от комбинированных действий повстанцев и регулярных испанских войск. Обстановка также начала закипать в соседней Наварре, где после наполеоновской приостановки действия в этой провинции исторических фуэрос — местных прав и привилегий — мгновенно вспыхнул мятеж.

С самого начала французской оккупации тысячи арагонцев и каталонцев, в основном дворяне и свободные мелкие крестьяне, устремились в соседнюю гористую провинцию, чтобы присоединиться к наваррским партизанским отрядам, сражающимся примерно с 2500 французских солдат. [17] На самом деле, уже в мае 1810 года Сюшѐ жаловался, что его войска, осаждавшие Лериду в Западной Каталонии, подвергались преследованиям со стороны этих партизан, число которых продолжало расти после введения того, что историки называют «суровыми и сокрушительными налоговыми обязательствами» Сюшѐ в Арагоне. [18] К осени 1811 года многие изгнанники вернулись из Наварры в Арагон и Каталонию в качестве закаленных в боях partidas[18], которые, получая все больше вооружений от британцев, могли действовать более крупными отрядами и знали местность намного лучше, чем французы. Не имея возможности, как утверждает Арквилла, «бродить среди людей безоружными», партизаны под командованием Эспос-и-Мины наносили силам Сюшѐ, которые, по сути, могли действовать только крупными подразделениями, среднесуточные потери в 26 человек. Эпизодические зачистки в стиле «найти и уничтожить» в 1812 году имели лишь ограниченное влияние, отчасти потому, что французам все чаще приходилось перебрасывать силы на юг, чтобы иметь дело с англо-испанскими войсками под командованием Веллингтона, захватившего в августе Мадрид. К 1813 году, когда многие французские солдаты были отозваны из Иберии после разгрома в России, солдаты Сюшѐ контролировали только дюжину опорных пунктов и Сарагосу. Администрация afrancecado за пределами этих анклавов рухнула; французские войска остались без денег и начали голодать.

Дон Александр, историк оккупации Арагона, заключает, что миф об «обманчивом и мимолетном» успехе Сюшѐ в провинции был порожден похвалой Наполеона за его методы работы (подкрепленной собственными мемуарами Сюшѐ), относительным спокойствием Арагона в 1809–1811 гг. по сравнению с полномасштабными мятежами в Галисии и Наварре, а также с трудностями снабжения британцами повстанцев на побережье Средиземного моря, особенно после того, как в июне 1811 года Сюшѐ захватил Таррагону, порт, находящийся в пятидесяти милях к юго-западу от Барселоны. Исторические источники показывают, что Сюшѐ не был особенно искусным партизаном, в то время как его оккупационная политика в лучшем случае породила осторожный нейтралитет с лета 1809 г. до осени 1811 г., после чего т. н. «информационные операции» и военное преимущество склонились в сторону partidas. [19] Короче говоря, в отличие от действий Оша в Вандее, тактика Сюшѐ по борьбе с повстанцами применялась в вакууме легитимности. Фактически, французские информационные операции, рекламировавшие светскую централизованную монархию, присоединение некоторых приграничных провинций к Франции и союз с ней в качестве фокуса испанской внешней политики, сумели лишь объединить и настроить против Франции расколотую страну в виде поддержки реакционной монархии Бурбонов и Церкви.

Пиренейский полуостров не был исключением — по мере того, как отвергалась легитимность наполеоновского проекта модернизации, восстания начали происходить также в Тирольских Альпах, на юге Италии и в иллирийских провинциях, поскольку он приводил к увеличению налогового бремени, отбрасывал обычаи, нарушал традиционные социальные отношения и договоренности о землевладении, бросал вызов системам местных верований и ценностей и открывал возможности для грабежа со стороны коррумпированных, ищущих прибыли спекулянтов и предпринимателей, а также хищных французских солдат. [20]

«Плавание по Женевскому озеру»: зияющая пропасть между противоповстанческими и обычными военными действиями

Кампании Наполеона необратимо изменили континентальные войны, а также военную мысль, не говоря уже о военном профессионализме в целом. К 1815 году в Европе размеры армий, смертоносность боев, сложность маневров, а также требования к логистике и ресурсам по сравнению с военными практиками 1789 года выросли экспоненциально. «Малые» войны представлялись подтекстом наполеоновской эпохи, но их затмило стремление к «решающему сражению» по образцу Аустерлица 1805 года, определявшему судьбу империй. В то время как обычная война вступила в эпоху вечной трансформации и усложнения — до такой степени, что «будущее войны» превратилось в континентальных штабных колледжах в вопрос национального выживания, — основные контуры Вандейского восстания, понятные Каллвеллу в 1896 году, останутся столь же привычными и для «глобальных джихадистов» нынешней эпохи. Проницательным западноевропейским военным удалось настолько подметить подобное раздвоение «больших» и «малых» войн, что к началу XIX века говорили, что «английский генерал, вернувшийся из Индии, похож на адмирала, который плавал по Женевскому озеру». [21]

В случае с сэром Артуром Уэлсли[19], «генералом-сипаем», чей опыт службы в Индии с 1797 по 1805 год отнюдь не сделал его непригодным к командованию в Европе, это суждение было преждевременным — хотя даже сам генерал понимал, что его колониальная служба, в которой сочетание набранных из местных жителей частей, управляемых Ост-Индской компанией и укрепленных британскими полками, постепенно расширяло британский контроль над местными правителями, может быть признана неполноценной. На самом деле, хотя Уэлсли сомневался, что «военные заслуги в Индии будут рассматриваться в той же мере, в которой рассматриваются аналогичные заслуги в других частях света», он допускал, что в Индии «о военных делах он узнал столько же», сколько «узнал до нее». Он также признавал, что его имперская служба «открыла возможности для отличия, а затем открыла дорогу к славе», [22] без которой он, возможно, не был бы выбран для командования в Европе. Точно таким же образом, идея о том, что «малые» войны представляют собой профессиональную специализацию, показалась бы французским военным, которые переходили от детально спланированных военных сражений и