Противоповстанчество - Дуглас Порч

и гóворами. По мере расширения империй и ротации колониальных чиновников и офицеров среди незнакомых племен, регионов и даже целых континентов, ситуация только ухудшалась, поэтому обобщенный «парашютный опыт» [79] позволял им быстро оценивать туземцев не на основе своего уровня знания местной культуры, а на основе передового имперского опыта, который состоял из подкупа, именовавшегося на языке службы эвфемизмом «улучшение положения племен», чередующегося с жестокими репрессиями. [80] Подобная несостоятельность не только делала их открытыми для манипуляций и непонимания, но и подчеркивала статус администратора как аутсайдера. Хотя британцы, в частности, и убеждали себя в том, что их беспристрастность и честность, основанные на культурной чувствительности, обеспечивают им легитимность как дома, так и в другой стране, на деле же это часто означало навязывание местным жителям непонятных решений, скрытых за мнимым фасадом культурных знаний.

Хотя нет сомнений в том, что некоторые администраторы, как и американские военные на Диком Западе в более или менее ту же эпоху, сближались с местным населением и пытались защитить его от эксплуатации, туземные народы представляли собой неразличимое скопление непостижимых коричневых лиц, чьи действия определялись заумными социальными кодексами и условностями. Поэтому «знание страны» могло быть не более чем поверхностной банальностью, которая в бóльшей или меньшей степени отражала расизм и интегральный национализм той эпохи: французские администраторы в Алжире рассматривали своих подопечных как «примитивную массу, состоящую из лжецов, лицемеров и жестоких людей, (которых) необходимо контролировать силой». [81] Французский code de l’indigénat[43],действовавший в Северной Африке до 1944 г., позволял подвергать мусульманских гражданских лиц военному трибуналу или просто реализовывать правосудие посредством административных решений и коллективных наказаний, поскольку западная судебная практика, основанная на доказательствах и показаниях под присягой, для туземцев, считавшихся прирожденными лжецами, считалась излишней. [82] Подобные настроения определяли взгляды районного комиссара в Вазиристане, который описывал население как «внешне фанатичное, с плохим телосложением, но разных типов, сведенных в гармоничное целое оттенком всеобщей грязи». [83] Даже такой пример межкультурного взаимопонимания, как сэр Фредерик Лугард[44], чье имя связано с сохранением племенной структуры фулани в северной Нигерии, высказывался об африканцах в выражениях, которые подошли бы ему на руководящей должности в Ку-Клукс-Клане. Т.Э. Лоуренс считал арабов, которые послужили основой для его знаменитых подвигов, «ограниченным, узколобым народом, чей инертный интеллект покоится в бездумной покорности». [84] Культурные познания Гертруды Белл[45], которая в качестве политического офицера, администратора и предполагаемого «эксперта» по арабской культуре помогала формировать британскую политику на Ближнем Востоке, ограничивались нелестными стереотипами об арабах как о «порочных» и лишенных морали: «Вы очень редко встретите магометанина, который ведет достойное существование!.. Если подумать, то удивительно, что мы в Европе считаем, будто разумный минимум добродетели и честности — неотъемлемые составляющие любого успешного общества. Но этого не обнаруживается в Азии, независимо от того, к какой религии они принадлежат». [85]

Относительное культурное невежество «политиков» усугублялось их вдвойне двусмысленным положением как военных администраторов, способных отменять решения вышестоящих начальников, и как связующего звена между имперским государством и его подданными. Управление туземным населением требовало компромиссов, которые могли включать в себя участие в социальных ритуалах (например, ношение одежды аборигенов) в качестве маленьких шагов в мягком скольжении к культурной адаптации, что приводило к обвинениям в «туземности». Даже в децентрализованной имперской военной организации, привыкшей к «малым» войнам, офицеров-политиков обвиняли в том, что они теряют военное преимущество, предпочитают говорить, когда требуется действовать, и становятся туземцами до такой степени, что их советы начинают отражать «упрямую» или «коррумпированную» точку зрения коренного населения. [86] И если говорить начистоту, то Жак Фремó, французский историк Арабских бюро в Северной Африке XIX века, пишет, что в целом эти люди «не отличались честностью». [87] По крайней мере, должность «советника» была удачным назначением для обнищавшего лейтенанта или майора, которому нужно было расплатиться с игорными долгами: офицеры Арабских бюро имели право разбирать местные споры, взимать штрафы, собирать и распределять доходы от рацций или даже одалживать гум для сведения личных счетов. Их власть означала, что их благосклонность можно было вымолить подарками арабских лошадей, а также marriageá l’indigène[46] с подростком, предоставленным местным вождем. На низовом уровне офицеров Арабских бюро обвиняли в жестоком обращении, применении «пыток, достойных инквизиции», и даже в казнях без суда и следствия. [88] И хотя каждый британский офицер «отправлялся в Индию, чтобы сделать себе состояние», Хью Страчан отмечает, что монополия на местные контакты и знания означала, что политические деятели имели больше возможностей манипулировать ситуацией в своих интересах. [89]

Перспектива грабежа мотивировала имперских солдат, а подданных держала в узде. [90] Хотя Кристиан Триподи считает, что политические офицеры, в основном бывшие солдаты, на северо-западной границе были вполне достойными, добросовестными и компетентными людьми, [91] то же самое нельзя сказать о тех, кто назначался советниками махараджи одного из туземных княжеств, — что сэр Харкорт Батлер, секретарь Министерства иностранных дел правительства Индии в 1907 году, назвал «свободной деспотической системой, усугубленной коррупцией». И как человек, отвечавший за отношения между махараджей и Дели, Батлер безусловно знал, о чем он говорит! Даже если советник и политические агенты были вне подозрений, многие из местных клерков и помощников, которые обслуживали их и разрешали мелкие споры, могли быть иными. [92] В любом случае, колонии представляли собой мир, где, по словам одного историка, «языческому, грубому чувственному классу британцев, абсолютно не связанному условностями», было дозволено отбросить неподкупность в интересах имперской стабильности. [93]

Автономность и власть, которыми обладали политики, превращала их в военный подвид, который мог развивать крайне романтизированное представление о людях, которыми они управляли, выступать в качестве их представителей и отстаивать политику, которая могла противопоставлять их военной иерархии, не говоря уже о других советниках с их собственной психологической и эмоциональной привязанностью к «своему» племени. Администраторов, проявлявших «гуманитарные фантазии», осуждали в лучшем случае за наивность, а в худшем — за то, что они сами превратились в туземцев и тем самым предали свою миссию, службу и расу. [94] Со своей стороны, политики жаловались, что военные дисфункциональны, сосредоточены только на военных операциях и не способны понять культурные, психологические и политические аспекты театра военных действий — мнение, которое сохраняется и по сей день. [95] Но в итоге успех, а значит, и легитимность, определялись отсутствием «организованного насилия против государства». [96] Короче говоря, пока политический офицер держит ситуацию под контролем, его миссия успешна. [97]

Однако для того, чтобы держать ситуацию под контролем, требовались точные разведывательные данные. Жесткость французского завоевания означала, что если североафриканцы и могли сотрудничать,