Противоповстанчество - Дуглас Порч

грозили разжечь континентальный конфликт, так что Парижу и Лондону пришлось напрягаться, чтобы сдержать имперскую экспансию. В течение двух десятилетий после Франко-прусской войны «малые» войны оставались разрозненными, в основном малорискованными наступательными действиями против плохо вооруженных и организованных примитивных группировок. Периодически случавшиеся военные поражения, такие как поражение Кастера при Литтл-Биг-Хорн (1876 г.), Челмсфорда при Исандлване (1879 г.), Боннье под Тимбукту (1894 г.) и Баратьери при Адове (1896 г.), стали не более чем мимолетными унижениями, которые, — поскольку они были нанесены туземным врагом, — не вызвали националистической реакции, но вместо этого усилили чувство риска и, следовательно, драматизм имперских приключений. Гладстон не поддался на шантаж «амбициозной и тщетной» попытки Чарльза «Китайца» Гордона аннексировать Судан в 1884 году, отказавшись эвакуировать Хартум, за что Гордон поплатился жизнью[59]. [6] Имперские государства придерживались своих линий: Россия сосредоточилась на укреплении Центральной Азии; Соединенные Штаты — на пограничном Западе. Япония была вынуждена модернизироваться после реставрации Мэйдзи 1868 года, а Германия при Бисмарке довольствовалась символическими кусками имперского пирога в Африке и Азии, которые так и не стали центром притяжения в её государственном управлении.

Такое положение дел начало меняться в 1890-х годах, когда сокращение площадей, незанятых другой европейской державой, грозило вывести франко-британское имперское соперничество в Африке за рамки «малых» войн. Попытки французских дипломатов, парламентариев и колониальных администраторов обуздать своих имперских солдат увенчались не бóльшим успехом, чем попытки посадить в клетку Бюжо полувеком ранее. [7] В 1898 году французский майор (впоследствии генерал) Жан-Батист Маршан установил триколор на высохшей песчаной отмели в верховьях Нила, имевшей название Фашода. Один из постоянно тасовавшихся кабинетов министров Третьей республики одобрил экспедицию Маршана, отправившуюся из устья реки Конго в 1896 году, однако сменившее его правительство внезапно столкнулось с кризисом, спровоцированным безрассудной колониальной затеей — предъявить претензии на Судан и заставить британцев уступить французам привилегии в Египте. Последовавшая за этим война настолько перегрузила французов, что они были вынуждены отправить в колонии 12 тысяч призывников из метрополии. «Мы вели себя в Африке как безумцы», — воскликнул президент Франции Феликс Фор, потрясенный тем, что благодаря «сбившимся с пути безответственным людям, называемых колониалистами» [8] Францию чуть не втянули в войну с Британией из-за отдаленного и безлюдного места в Африке. Фашода, однако, оказалась всего лишь прелюдией, превратившей «малые» войны впоследствии в затяжные, дорогостоящие и убийственно масштабные мероприятия, бросающие вызов международному порядку.

Ребрендинг Бюжо

Вторая проблема, с которой столкнулись империалисты, намеревавшиеся осуществлять колониальную экспансию, — это укоренившееся еще во времена Бюжо и Индийского мятежа представление о том, что имперская экспансия и оккупация — это низкоквалифицированное, морально неоднозначное предприятие, основанное на разрушении, запугивании и эксплуатации. Даже когда в 1840-х годах Бюжо придавил Абд аль-Кадира, критики в армейских кругах, такие как будущие генералы Луи Жюль Трошю и Жюль Леваль, а также маршал Бонифас де Кастеллан, жаловались, что представители армейских кругов, которых они называли «Африканским обществом взаимного восхищения», позанимали руководящие должности в армии, превознося свои стычки с плохо вооруженными мусульманами и мексиканцами как нечто лучшее, чем Аустерлиц. Незначительные боевые навыки arméed’Afriqueне смогли помешать продвижению ее офицеров на высшие армейские посты. Тот факт, что «африканцы», похоже, считали такие проявления порядка и дисциплины, как строевая подготовка и безупречная униформа, неважными, был особенно оскорбителен для столичных солдат, которые ценили элегантность и соблюдение приличий как воплощение солдатской выправки. И хотя Седан не являлся сражением по этикету, давний критик колониального стиля ведения войны генерал Трошю утверждал, что непринужденный подход arméed’Afriqueк военному делу в целом распространялся на ее «знаменитую и традиционную формулу débrouillez-vous» (что означало, по сути, «выпутывайтесь сами»), которая, в сочетании с прославлением физической силы и насилия, представляла собой неадекватную тренировку перед битвой с Бисмарком и Мольтке. [9]

Британский историк Ричард Холмс утверждает, что «африканцы» несправедливо приняли на себя вину за поражение 1870 года, ставшее следствием многочисленных системных и лидерских проблем во французской армии. Однако французы, искавшие козлов отпущения, объясняли поражение от немцев наследием десятилетних набегов и стычек в Алжире и Мексике, в результате которых генералы стали самодовольными и плохо подготовленными к руководству крупными общевойсковыми силами, оснащенными современным оружием и находящимися под управлением современных форм командования. Планы кампаний, точные приказы и внушительные штабы для их выполнения, а также логистика машинного века, достаточная для того, чтобы поддерживать большие армии в полевых условиях в течение нескольких месяцев, были загадками, в которые колониальные солдаты оставались непосвященными. Сильно уступающие в численности французские пехотинцы отправились на войну в 1870 году, нагруженные, как ишаки, и располагались на ночлег так, как они привыкли в Алжире, под открытым небом, а не в гражданских домах; они бросались в штыковые атаки на хорошо дисциплинированные немецкие войска, вооруженные легендарными казнозарядными винтовками. Кавалерия оказалась не в состоянии вести разведку, путалась и терялась на поле боя. Французская артиллерия, некогда краса и гордость Наполеона и основа множества его побед, была отброшена на полях колониальных сражений как ненужный хлам. Вооруженная бронзовыми нарезными дульнозарядными орудиями, она оказалась безнадежно архаичной, совершенно уступающей противнику в дальности стрельбы и ужасно организованной. Короче говоря, налётчики из «боевого роя» Бюжо ничего не знали о том, как вести современный конфликт промышленного века[60]. [10]

Сложность заключалась еще и в том, что этот всплеск колониальной экспансии — а вместе с ним денежное довольствие, продвижение по службе и досрочный выход на пенсию, призванные привлечь молодых людей на колониальную службу, — не смог переломить сложившееся в 1870–1871 годах представление о том, что имперские солдаты имеют дело с обесценившейся профессиональной «валютой», посему большинство лучших офицеров предпочитали готовиться к службе на континенте. Конечно, были и исключения: это были люди, которым наскучила гарнизонная рутина, искатели приключений, те, кто стремился (заново) сделать свое состояние, или мужчины, желающие уйти от европейских социальных или сексуальных ограничений — Галлиени вступил в ряды морской пехоты прямо из стен знаменитой французской военной академии в Сен-Сире в июле 1870 года, а Жоффр, выпускник элитной ÉcolePolytechnique[61], отправился на колониальную службу в 1884 году после смерти своей жены. Однако с начала XX века, когда имперское соперничество за рубежом достигло своего зенита, они оба оставили имперские задания и «малые» войны в прошлом и сосредоточились на подготовке французской армии к континентальному конфликту не на жизнь, а на смерть. Имперское призвание Лиотэ было инициировано его разочарованием в неспособности столичной армии соответствовать морализирующему социальному служению, которое закладывали в нее основатели Третьей республики. (Вместо этого он обнаружил, что офицерский корпус, в который он вступил в 1873 году, чтобы возродить