Противоповстанчество - Дуглас Порч

факты не имели большого значения. Если Каллвелл предложил тактическое пособие для солдат-практиков, то статья «О колониальной роли офицера» Лиотэ послужила изысканным дебютом для организованной лоббистской кампании приверженцев «малых» войн, направленной на переосмысление их ремесла в том русле, который знаком современным сторонникам противоповстанчества. Во-первых, «малые» войны в их мирном проникающем измерении предлагали вдохновляющую деятельность, отличную от традиционных военных действий, со своим собственным каноном и профессиональным этосом[72]. Во-вторых, в статье «О колониальной роли офицера» солдаты «малых» войн продвигались до статуса, равного статусу столичных офицеров. Ну и, наконец, Лиотэ стремился использовать несуразные политические условия Третьей республики для обеспечения бóльшей бюджетной автономии для имперских операций, и устранить таким образом слой гражданского надзора, а также исключить призывников, чье присутствие в имперских операциях привлекало нежелательный парламентский контроль.

Скандал с делом Дрейфуса, достигший своего апогея в 1899 году, когда капитан Альфред Дрейфус вернулся с острова Дьявола для повторного суда и последующего президентского помилования, предоставил солдатам «малых» войн политическую возможность. Целью Лиотэ было создать внутри французской армии эпохиfindesiècle[73], измученной внутренней политикой, связанной с делом Дрейфуса, защищенную организационную сферу для солдат «малых» войн. Дело Дрейфуса дало им возможность реабилитироваться за вину, возложенную на них как на авторов разгрома в 1870 году. Общий аргумент сводился к следующему: колониальная армия имеет в своих рядах динамичный корпус людей действия, обладающих боевым опытом в то время, как обычная армия Франции — раздираемая политикой, погрязшая в рутине и укомплектованная деморализованными, полуобученными призывниками — может оказаться неспособной защитить страну. Граждане-солдаты были многочисленны, но они также были мягкими, неэффективными и политизированными. По словам Лиотэ, столичной армией управляли «партии взаимного восхищения, любители клише и формул, … хорошо изучившие книги, доносящие до министерства и высшего командования мелкую школьную ревность, льстящие префектам, стремящиеся угодить, уклоняющиеся от индивидуальности и свободы духа. Вот почему, когда четыре года назад я ступил на корабль для отбытия в колонии, я чувствовал себя так, словно бежал из тюрьмы». [37]

«Побег из тюрьмы» бросил Лиотэ в котел смелости, доблести, жесткости, инициативы и духа самопожертвования. И этот аргумент оправдал себя в 1900 году, когда была создана отдельная arméecolonial[74] численностью 70 тысяч человек, которая присоединилась к arméed’Afrique, дислоцированной в Северной Африке, чтобы сформировать резерв профессиональных французских морских пехотинцев, иностранных легионеров и колониальных наемников в качестве имперских экспедиционных сил. Такое разделение подразумевало в себе утверждение, что обе армии Франции различались по духу: армия метрополии была прусской, бюрократизированной, «цитаделью каждой рутины и каждой глупости», как провозглашал Лиотэ, и которую он противопоставлял инициативе, творчеству, а лично для него — освобождению и вдохновению колониальной службы за рубежом.

В долгосрочной перспективе проблема реорганизации 1900 года заключалась в том, что в то время как армии, война и общество на континенте становились все более взаимосвязанными, в колониях клаузевицкая связь между государством, обществом и применением силы оказалась разорвана. Освободившись от ограничений Клаузевица и ощущения взаимодействия армии со всем созвездием национальных и международных приоритетов и давлений, колониальные солдаты могли свободно характеризовать свою «торговую марку» войны á laКаллвелл в терминах Жомини. Однако расширение французской империи поставило военных перед старой дилеммой: стремление модернизировать общество в противовес уважению к традициям и местным особенностям вызывало напряженность, которая и сегодня лежит в основе противоповстанческой борьбы. По правде говоря, солдаты «малых» войн пытались играть и так, и эдак. Например, в то время как во Франции и ее колониях рабство было официально отменено в 1848 году, в Алжире медлили с его отменой. Французские солдаты в Западном Судане продолжали мириться с этим явлением, аргументируя это тем, что указ 1848 года не распространяется на территории, завоеванные после этой даты. Они также успешно испробовали вполне современный аргумент о том, что так называемые рабы на самом деле являются вражескими комбатантами, находящимися под бессрочным арестом. Кроме того, французские офицеры понимали, что отмена рабства приведет к отторжению влиятельных местных социальных и экономических интересов, а также подорвет основу французской военной эффективности, которая зависела от предоставления их туземным союзникам карт-бланша на осуществления набегов за рабами. [38] Хотя рабство было официально объявлено вне закона во французских колониях только в 1905 году, отношение к нему продолжало оставаться терпимым, в частности, в Сахеле. Организованные французами villagesdeliberté[75], якобы являвшиеся переходными учреждениями для освобожденных рабов, на самом деле превратились в хранилища принудительных рабочих для проектов по улучшению инфраструктуры, а также женщин и призывников. [39]

«Мирное проникновение» и борьба за «сердца и умы» — понятия, уже использовавшиеся на северо-западной границе Индии, по крайней мере, к 1891 году, — теперь стали кодифицироваться сторонниками «малых» войн и империализма в качестве философии управления, а также как завоевательная тактика. [40] Непрямое правление — концепция такая же старая, как и сами империи, — являлось всего лишь обновлением методов Арабского бюро и практики Индийской политической службы по управлению через шейхов, махараджей и племенных вождей. Сторонники непрямого правления, такие как Лиотэ и сэр Фредерик (лорд) Лугард на территории фулани (Северная Нигерия), приравнивали модернизацию незападных культур к заражению и дестабилизации — тому, что сегодня осуждается как социальная инженерия, направленная на изменение практики управления, официальной экономики и правовых кодексов, которые противоречат культурным нормам коренного населения и поэтому отвергаются судом. [41]

Лиотэ и Лугард были полны решимости не повторять в Марокко и у фулани то, что они считали неудачными имперскими проектами в Алжире и Индии, где модернизация во имя развития разрушила то, что представлялась как нетронутая античная иерархия рангов и порядка. И в этом они оказались правы — Лиотэ осуждал маргинализацию и обнищание алжирских мусульман, чьи земли были экспроприированы поселенцами, а шейхи были низведены до уровня поденных рабочих при французских администраторах. Лугард правильно понимал, что постепенное открытие высших должностей Императорской гражданской службы для местного населения во второй половине XIX века и англизация правовой системы после мятежа 1857 года означали, что класс бабу, состоящий в основном из индуистских юристов и администраторов, получивших образование в миссионерских школах и судебных инстанциях, станет вершителем судеб британского правления в Индии и в конечном итоге срастется с ним для захвата индийского субконтинента. [42]

Однако непрямое правление в качетве противоядия имело и свои недостатки, начиная с того, что оно основывалось на романтизированном, ориенталистском западном представлении о вневременном туземном обществе — представлении, которое имело гораздо больше общего с ностальгией консервативных имперских администраторов и солдат по идеализированной Европе времен ancientrégime, где царилииерархия и почтение, чем с точным пониманием социальных