Противоповстанчество - Дуглас Порч

Каллвелл вряд ли может претендовать на звание Клаузевица колониальной войны, но именно в этом и заключается суть. С самого начала «малые» войны воспринимались как опровержение современных, интеллектуальных, стратегически более сложных аналитических и технологических подходов к ведению войны. «Самые изящные уловки наших новейших теоретиков войны теряют свою магическую силу в Африке», — заявил после посещения Алжира в 1840-х годах прусский генерал Пауль фон Декер, испытывая явное облегчение от того, что обнаружил боевую категорию, где «европейские идеи» вроде «центра боевой устойчивости» были отвергнуты как новомодная теория. [21] С самого своего зарождения в XIX веке, «малые» войны были сфокусированы на тактике и, — вместе с Арабскими бюро и Индийской политической службой, — породили примитивные версии групп по изучению человеческого ландшафта, предназначенных для манипулирования коренным населением на основе культурных и расовых банальностей, извлеченных из примитивных антропологизированных наблюдений.

Название книги Каллвелла само по себе стало обманчивым маркетингом в эпоху, когда продвижение товара становилось такой же чертой военного и военно-морского профессионализма, как и в массовой политике и в массовом обществе. В «малых» войнах не было ничего особенно «малого» — большинство из них оказывались затяжными, неограниченными, убийственными, дорогостоящими, и при этом тотальными военными нападениями на туземные общества. Они также могли выходить за рамки «малых», как, например, в Южной Африке в 1899 году. В книге «Малые войны» Каллвелл доказывает, что тактическая гибкость, необходимая для имперской войны, не только отличает ее от «стереотипной системы», распространенной в Европе, но и пророческими для грядущего века словами называет ее «искусством в себе». [22] Он выделил три класса колониальных кампаний: завоевание и аннексия; подавление мятежа; и, наконец, возмездие за оскорбление. Он советовал командиру сначала решить, чего он хочет добиться, а затем провести тщательную оценку своих оперативных и тактических возможностей, а также возможностей сил сопротивления. Он рекомендовал быстрое продвижение конных войск для захвата цели, в основном потому, что «иррегулярные армии» — это рыхлые коалиции, в которых «всегда есть много колеблющихся… простых наблюдателей», которые могут скрыться в безопасном месте перед лицом решительной атаки. Воздержанность являлась недопустимым качеством для применения к «нецивилизованным расам, которые приписывают робость снисходительности. Действия фанатиков и дикарей необходимо тщательно пресекать и подавлять, иначе они поднимутся снова». Он признавал, что это требует действий, «которые не санкционируются законами обычной войны», применения суровых мер, которые «шокируют гуманитариев» и делают проблематичным примирение. [23] Таким образом, в одной небольшой книге Каллвелл в 1896 году наметил контуры современного противоповстанчества как отдельной категории военных действий, успех в которых зависит от скорости и маневра, а не от массирования и огневой мощи, что должно было обеспечить психологическое господство над фанатичным, но неполноценным противником и заставить его более податливых сторонников разбежаться. Он также признавал, что процесс, скорее всего, будет бесчеловечным, возможно, преступным, и уж точно выйдет за рамки правовых норм, допустимых в обычной войне против белого противника. Как следствие, оккупация будет делегитимизирована как в глазах оккупированных, так и в глазах организовавшей ее Родины. Вот это и есть формула победы!

Если Каллвелл разделял с Бюжо «позитивистскую» веру в то, что жестокость является неизбежным побочным эффектом имперского завоевания, то Лиотэ понимал, что для эпохи массовой политики, тесно связанной с империализмом, «малую» войну нужно переработать. Находясь под глубоким влиянием социального католицизма, Лиотэ считал, что ахиллесовой пятой колониализма является его неспособность отличить комбатанта от некомбатанта в нерегулируемом наступлении тотальной войны на уязвимое туземное население. Рацции в стиле Бюжо стали первым шагом в процессе, который приводил к уничтожению экономических средств к существованию коренного населения, дезинтегрирации его племенных структур и делал их уязвимыми для эксплуатации. Если Бюжо можно считать отцом «народо-центричного» противоповстанчества, то Лиотэ стал ее импресарио. Очаровательно аристократичный, но несколько нервный кавалерист, с хорошими связями в парижском высшем обществе, он при загадочных обстоятельствах был направлен в 1894 году в Тонкин, [24] что стало началом имперской экскурсии, в ходе которой он обновил, усовершенствовал и провел ребрендинг «малых» войн как патриотического и гуманитарного предприятия и приспособил их к самовосприятию во Франции как факелоносца missioncivilizatrice[65] и источника человеческого достоинства.

Колониальное преобразование постигло Лиотэ во время его работы в качестве начальника штаба полковника Жозефа Галлиени, который в октябре 1892 года принял командование над Лангсоном, вторым из четырех военных территорий, созданных в 1891 году в рамках плана по умиротворению горного региона на китайской границе. В Лангсоне проживало смешанное население, включавшее в себя китайцев и вьетнамцев, но в основном состоявшее из тех, кого французы называли монтаньярами — представителей племен нунг, тай, мео и мунг. На монтаньяров охотились как китайцы, так и вьетнамцы, которые имели убежища в иззубренных горах Тонкина и которые организовывали набеги, захватывая у монтаньяров водяных буйволов и женщин для продажи в Китай. Французы называли этих китайских и вьетнамских хищников «пиратами», которыми они, несомненно, и были. Но бандитизм в Китае и Вьетнаме всегда имел политическое, антиправительственное измерение. Многие китайцы обосновались в Тонкине после подавления восстания тайпинов (1850–1864 гг.), а вьетнамцы остались в живых после движения Кан Вуонг, которое более десяти лет сопротивлялось французской колонизации дельты Красной реки Тонкина, пока в 1889 году восстание не было окончательно подавлено.

Стратегия Галлиени состояла из трех частей. Во-первых, он начал зачищать каждую долину, после чего создавал небольшой форпост, из которого расширял французское влияние с помощью тактики tâched’huileили «масляного пятна». Французы рыли колодец или устраивали рынок, чтобы привлечь местное население, часто покупая местную продукцию по ценам выше рыночных. Офицеры разведки работали с толпой в базарный день, чтобы составить картину местных взаимоотношений, которая легла бы в основу второго, более боевого, или, как его называют сегодня, ударного, аспекта его стратегии — нападения на пиратские логова в Тонкине сходящимися колоннами, одна из которых блокировала крепость, а другие обходили ее с флангов. Нападения были не слишком масштабными, поскольку пираты, предупрежденные собственной разведкой и иногда усиленные китайскими солдатами с той стороны границы, устраивали на французов засады, куда их часто заманивали коварные проводники. Повстанцы также не задерживались, чтобы faireCameron[66], а французы после многодневных переходов по адской местности, обычно были слишком измотаны, чтобы их преследовать. Но небольшие, более частые колонны, отправляемые с нескольких форпостов, установленных ближе к редутам, по крайней мере, обращали повстанцев в бегство, поскольку китайские и вьетнамские бандиты не имели связей с населением монтаньяров, что затрудняло их рассеивание. Галлиени такое разделение поощрял, предлагая монтаньярам по двадцать пиастров за голову каждого китайца или вьетнамца — трофеи, которые размещались на бамбуковых кольях