Противоповстанчество - Дуглас Порч

результат закрытого заговора консервативных мексиканских изгнанников, добившихся расположения супруги императора испанского происхождения, Эжени, на котором группа держателей облигаций извлекла немалую выгоду. [2]

Сопутствующий ущерб, который нанесла французским вооруженным силам колониальная экспансия после наполеоновского периода, оказался просто катастрофическим. Наиболее очевидным выводом, который можно было сделать в тени Седана, было то, что «малые» войны, которые составляли основу военного опыта Франции после 1815 года, оказались в середине XIX века плохой школой для солдата и командования. Хуже того, они исказили приоритеты французской обороны: имперские победы были куплены за счет развала на континенте. Поражение в битве при Седане стало символом ужасно бездарной кампании, виноватыми в которой оказались второразрядные офицеры, которые, подобно маршалам Ашилю Базену и Патрису де Мак-Магону, создали себе репутацию, участвуя в «малых» войнах. Итак, после 1870 года Франция, похоже, была готова отвернуться от «малых» войн, которые шли вразрез с национальной консолидацией, портили самооценку Франции как знаменосца европейской цивилизации, отвлекало ресурсы, необходимые для обороны континента, и подрывали профессионализм французской армии. Дело было закрыто.

Бисмарковская Европа и обоснование континентальной войны

Война за объединение Германии (1864–1871 гг.), кульминацией которой стало унижение в Седане, оказалась переломной, по крайней мере, по трем причинам. Во-первых, она объединила немецкие государства (за вычетом Австрии), в мощную империю, которая одним махом обострила характер европейской межгосударственной конкуренции. Во-вторых, она продемонстрировала растущее влияние промышленной революции, которая ускорила темпы технологических изменений, сделав войну одновременно и более дорогой, и более смертоносной. Такое развитие событий потребовало от европейских государств организации, планирования, финансового бремени и призыва немыслимого размера. Мобилизации в невиданных доселе масштабах предстояло стать стратегически решающим фактором, в результате чего целые поколения людей до августа 1914 года жили с постоянной перспективой войны на горизонте. И наконец, знаковая капитуляция Луи-Наполеона в Седане привела к тому, что европейские государства должны были создать профессиональный офицерский корпус, способный мобилизовывать, управлять, руководить и маневрировать крупными массами людей. Ни от кого не ускользнул тот факт, что фундамент для объединения Германии прусским канцлером Отто фон Бисмарком был заложен военной реформой, проводившейся с 1862 года военным министром Альбрехтом фон Рооном и начальником прусского Генерального штаба генералом Гельмутом фон Мольтке. Отныне прусская/германская армия и ее прославленный Генеральный штаб стали золотым стандартом военного мастерства, по которому другие правительства и армии оценивали свои шансы на выживание в конфликте с Берлином. В сравнении с этим, «малые» войны стали рассматриваться в армейских кругах как мелкие, скучные, квази-профессиональные тропические экскурсии разношерстных колониальных наемников, победа или поражение в которых не имели ни малейшего значения в более широкой схеме национального выживания.

Третья республика (1870–1940 гг.) сделала все возможное, чтобы извлечь уроки из поражения и адаптировать свое военное положение в эпоху массовых армий. Жизнь по соседству с объединенной, динамичной, густонаселенной и все более и более индустриализовавшейся Германией убедила французов в необходимости модернизировать свои войска и держать их на континенте. Призыв в армию был направлен на создание «вооруженной нации», задачей которой была подготовка к традиционной войне против Германии. [3] Армия метрополии после 1870 года должна была стать, в подражании немцам, «национальной школой», чья миссия заключалась в превращении «крестьян во французов» путем прививания гражданам любви к lapatrie[55], создания условий для социальной мобильности и объединения консерваторов и прогрессистов вокруг общего символа молодости, порядка и национального возрождения.

В основе французского военного ренессанса после 1871 года лежало предположение, что войны в метрополии и в колониях представляют собой разные категории вооруженных конфликтов. Поскольку французская армия теперь была сосредоточена на laRevanche[56] за 1870 год, стычки с арабами, африканцами и индо-китайцами отныне становились не увертюрой к главному событию, а побочным шоу. [4] Оборона империи была поручена профессиональным французским морским пехотинцам и колониальным наемникам.

И все же, несмотря на то, что европейские армии сосредоточились на организации континентального конфликта, сдвиг в дипломатической ориентации Европы, а также политические и интеллектуальные тенденции со временем вырвали «малую» войну из пучины ее дискредитации после 1870 года. Одним из результатов бисмарковской Европы, которая призвана была служить дипломатической изоляции Франции, стало то, что континентальное противостояние возродило колониальную конкуренцию, поощряемую европейским мировоззрением второй половины XIX века, которое все больше и больше опиралось на интегральный национализм, расизм, социал-дарвинизм и его побочный политический продукт — геополитику. В этом контексте колониальная экспансия рассматривалась как международная mêlée[57] с нулевой суммой за имперский Lebensraum[58], геостратегическое преимущество, экономические ресурсы и цветное «пушечное мясо». Успех в игре в имперскую экспансию стал рассматриваться как дарвиновский тест на национальную жизнеспособность, особенно среди господствующих социальных классов, взволнованных внутренней политикой классовых противоречий. Для них империализм предлагал национальную миссию, способную преодолеть социальные и политические разногласия. Апологеты империализма, такие как французский генерал Шарль Манжен и британский министр иностранных дел лорд Солсбери, утверждали, что черные и коричневые легионы колониальных войск будут действовать как усилители в континентальной войне.

Тогда, — впрочем, как и сейчас, — для того, чтобы продать колониальные проекты скептически настроенной общественности, пропагандистам «малых» войн требовалась конкретная национальная угроза. В 1840-х годах Бюжо утверждал, что он борется с мусульманским джихадом в Алжире, который представляет собой глобальную угрозу французским интересам, и это утверждение было подхвачено последующими поколениями французских военных в Западном Судане. Однако теперь главным препятствием на пути империалистических планов стал дефицит национальной цели и энергии, из-за которого европейские соперники могли потерять еще бесхозные земли в Африке и Азии. Поэтому с 1880-х годов имперская военщина превратилась в растущую индустрию, и все большее число стран начало создавать и укреплять колонии в Африке и Азии. Французские солдаты задали такой бешеный темп завоеваний в Западном Судане, Северной Африке, Индокитае и на Мадагаскаре, что британцы, немцы и даже португальцы почувствовали себя обязанными упредить колониальные притязания своими собственными захватами. Таким образом, представители малых войн прорекламировали скромные, заштатные аванпосты как стратегически важные куски недвижимости, желанные для других европейских держав. В XIX веке Британская армия дважды вторгалась в Афганистан, чтобы сорвать несуществующие замыслы русских касательно этой злосчастной земли. Верхняя Бирма, три Опиумные войны в Китае, юг Африки, Судан и другие регионы также привлекали внимание британских имперских солдат. «Боевая история имперской Германии с 1871 по 1914 год была чисто колониальной», — пишет Изабель Халл; она включала «бесчисленные “карательные экспедиции” в германских колониях» в 1890-х годах: Боксерское восстание в Китае (1900–1901 гг.), восстание племени гереро в Юго-Западной Африке (1904–1907 гг.) и восстание Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке (1905–1907 гг.). [5]

Однако империалисты столкнулись с двумя проблемами. Во-первых, к середине 1890-х годов колониальные столкновения все чаще