Противоповстанчество - Дуглас Порч

в качестве украшения вокруг французских постов. Он также вооружил часть монтаньяров, что, на первый взгляд, было политически малорискованной стратегией, поскольку, в отличие от китайцев и вьетнамцев, которые могли обратить оружие против французов, они считались слишком изолированными географически и этнически и слишком зависимыми от французов, чтобы скоординировать согласованное восстание. [25]

Но ни разрушение китайских сетей, ни создание собственных не решало основной стратегической проблемы Галлиени — дырявой границы. Пограничная проблема осложнялась тем, что китайцы рассматривали монтаньяров как объект грабежа: «Китай — это неисчерпаемый резервуар бандитов», — жаловался майор Эммануэль Шаброль, служивший под началом Галлиени. [26] Поэтому третьим ответвлением стратегии Галлиени стала ликвидация пиратского убежища. Для этого он должен был убедить военачальника, контролировавшего китайскую сторону границы, маршала Соу, пресечь трансграничные набеги. Для этого Галлиени уладил нерешенный территориальный спор с китайцами, совершил рейд на территорию военачальника, чтобы показать, что в эту игру можно играть вдвоем, и терпеливо вел переговоры. Затем он убедил франко-индокитайскую опиумную монополию продать монтаньярам большое количество опиума по демпинговым ценам, чтобы китайцы были вынуждены иметь с ними дело на коммерческой основе, а не просто их грабить. [27] Французы назвали этоlapolitiquedesraces[67] — «Тонкинским пробуждением», которое было стандартной стратегией поиска этнических/религиозных меньшинств и оказания им поддержки, реализуемой каждой просвещенной имперской державой.

«Масляные пятна» Галлиени и методы «сочетания политики с силой» оказались для Лиотэ прозрением по нескольким причинам. С философской точки зрения они гармонировали с его патерналистским[68], социал-католическим мировоззрением. С профессиональной точки зрения, они способствовали повышению статуса «колониалистов» во французской армии, которая не придавала колониальным стычкам особого значения в пантеоне военного профессионализма. В политическом плане Лиотэ переосмыслил тактику полковников Теофиля Пеннекена и Галлиени в теорию мягкого завоевания — «мирного проникновения», продвигаемого офицерами-администраторами, — которую он изложил в статье 1900 года «О колониальной роли офицера», опубликованной, как и его статья 1890 года, в престижном журнале Revuedesdeuxmondes. Однако на этот раз он заслужил похвалу, а не порицание. Термин «мирное проникновение», ассоциируемый с Лиотэ, на самом деле был плагиатом у французских торговцев, которые критиковали разрушительные военные экспедиции, отталкивавшие местное население, и выступали за расширение французского влияния исключительно за счет торговли. [28] Лиотэ согласовал свою тактику с коммерческой и культурной концепцией, изложенной проколониалистски настроенным премьер-министром Жюлем Ферри в 1885 году. [29] Отныне имперское завоевание должно было осуществляться под видом стратегии, более дружественной по отношению к населению и более совместимой с французскими ценностями — «C’estdumeilleurBugeaud»[69], — хвастался Лиотэ, хотя, учитывая отсутствие в то время горчичного газа и других видов оружия массового поражения, трудно вообразить, как можно было бы воспроизвести pireBugeaud[70]. [30] Одним махом расистские ударные «малые» войны Каллвелла превратились в современный, ориентированный на население, метод борьбы с повстанцами, призванный даровать блага западной цивилизации незападным народам.

Такой концептуальный скачок не остался незамеченным современными сторонниками противоповстанчества, которые ссылаются на кампанию Галлиени в верхнем Тонкине как на доказательство применимости подхода о «необходимости понимать, как воюют сети — и как строить свои собственные сети». [31] Однако, делая Галлиени отцом сетецентрической войны, они чрезмерно упрощают чрезвычайно сложную ситуацию и приписывают Галлиени победу, которой он не добивался. Подобное извращенное толкование происходит потому, что исследователи купились на пропаганду Лиотэ, считавшего Галлиени душой блестящей «малой» войны. Но в описании Лиотэ просто упускался тот факт, что тактика Галлиени не смогла стабилизировать Тонкин. Если на них давили, пираты просто пересекали границу или мигрировали на другие военные территории в регионе. В 1895 году уровень насилия временно снизился по двум причинам. Во-первых, в сентябре 1894 года главный враг Галлиени, Хоанг Хоа Тхам, более известный как Де Тхам, или «Тигр из Йен Тхе», изменил свою стратегию, начав нападать на поезда на железной дороге Лангсона (Юньнань — Вьетнам) и похищая важных колонистов и их семьи, что вынудило правительство заключить с ним временное перемирие. Во-вторых, Запретный город[71], опасаясь, что Франция воспользуется начавшейся в августе 1894 года китайско-японской войной для расширения своего влияния в Китае, приказал своим проконсулам на юге прекратить рейды в Тонкин. Но в 1896 году, в год отъезда Галлиени, боевые действия вспыхнули вновь. Де Тхам получил подкрепление в виде перебежчиков из вьетнамских подразделений, находившихся под руководством французов, в которые он специально проникал для сбора разведданных и рекрутов. Французские зачистки Тонкина в 1897 году оказались неэффективными, что вынудило Ханой заключить очередное перемирие с Де Тхамом, которое, по словам историка Вьетнама Дэвида Марра, позволило бандиту/лидеру сопротивления «еще пятнадцать лет продолжать замышлять восстания и убийства и время от времени оказывать помощь и утешение последующему поколению антиколониальных лидеров». [32]

Ирония судьбы заключается в том, что попытки Лиотэ повторить сети Галлиени в южном Оране, нестабильном пограничном районе между Алжиром и юго-восточным Марокко, которым он командовал с 1903 года, также не привели к ослаблению сопротивления, как предсказывала теория. Напротив, мирное проникновение Лиотэ, основанное на экспансии «масляных пятен» из французских форпостов, оказалось крайне дестабилизирующим предприятием, поскольку нарушило торговые схемы и оттолкнуло мощные экономические интересы. Наконец, коллективные наказания за нападения и даже грабежи, как правило, обрушивались на туземцев, которые «должны были знать». Таким образом, результатом деятельности сетей Лиотэ в юго-восточном Марокко стала мобилизация марокканского сопротивления, сначала в виде бойкота французских рынков в 1906 году, и который два года спустя перерос во всеобщее восстание. Таким образом, в конечном счете, польза от сетей Лиотэ заключалась в том, что они спровоцировали восстание, которое вынудило французов прибегнуть к рацциям, чтобы сломить плохо вооруженное сопротивление. [33] Лиотэ бесило, что его «масляное пятно», прогрессивное проникновение и сочетание политики с силой воспринимались военными в метрополии как чушь, распространяемая «людьми, боящимися войны — например, Лиотэ». [34] Но современные советники по противоповстанчеству признают, что внедрение инфраструктурных улучшений в рамках стратегий борьбы за «сердца и умы» может расстроить местные отношения, предоставить преимущество одной группе населения над другой и фактически разжечь конфликт. [35]

Здесь можно обнаружить несколько уроков и для современных тактиков противоповстанчества. Во-первых, сеть, не подкрепленная жизнеспособной lapolitiquedesraces— то есть надежным этническим меньшинством, которое заключает союз с оккупантом в качестве стратегии выживания (смотрите пример Ирака XXI века: «Пробуждение Анбара», «Усиление»), — это просто открытое настежь приглашение к перевороту. Во-вторых, сети могут легко выработать свои собственные программы, особенно если они превращаются в самофинансируемые конфессиональные или управляемые полевыми командирами преступные предприятия, что может подорвать цели противоповстанчества. Наконец, важность сетей, — как и информационных операций или тактики «роя», — в качестве чего-то иного, чем просто тактики, преувеличена. [36]

Но