Противоповстанчество - Дуглас Порч

Францию, переполнен бюрократами, взяточниками и карьеристами, равнодушными к своей социальной миссии). [11] Но даже эти исключения подтверждают правило, согласно которому колонии были свалкой, притягивавшей в ряды французской армии людей из низов — «башибузуков», вынужденных уезжать за границу из-за неважных профессиональных перспектив или личных скандалов, включая игорные долги и отцовские иски. Офицерские вакансии в морской пехоте заполнялись из нижней четверти ежегодного класса Сен-Сира. Имперская служба рассматривалась как pisaller[62] для оставшихся в армии французов, людей с плохими связями, авантюристов и неудачников вроде Юбера Лиотэ. [12]

То же самое можно сказать и об имперских армиях Великобритании и Германии, чье отношение можно выразить двустишием Киплинга:

Так везите от Суэца меня прямо на восток

В глушь, где Заповеди наши человеку невдомек[63]

Британская армия в Индии привлекала и амбициозных, и неимущих, а также шотландских дворян, объединявшие в себе обе эти категории. [13] Поскольку Германия, поздно обратившаяся к колониализму, отдельной имперской армии не создавала, а линейные части прочесывались в поисках добровольцев для экспедиционных корпусов, которые в лучшем случае являлись вспомогательными подразделениями армии и флота. Хотя социологических сравнений немецкого офицерского корпуса за рубежом пока не существует, изустные данные свидетельствуют о том, что имперскими добровольцами часто становились люди, бежавшие от скандала, стремившиеся искупить какой-либо проступок в котле колониальных боев; «грубые бойцы», от которых стремились избавиться начальники гарнизонов; или люди, уже поучаствовавшие в других колониальных экспедициях, как, например, примечательный Пауль фон Лёттов-Форбек, ставший национальным героем во время Восточно-африканской кампании 1914–1918 годов и впоследствии любимец нацистов. [14] Колониальная служба давала возможность изгоям общества приобщиться к основной расе; к миру, где джентльмен и преступник парили нетронутыми над миром, неподвластные правам и желаниям их судить. [15]

Неудивительно, что с учетом имперской направленности Британской армии, реакция на «малые» войны была в ней гораздо более мягкой, чем во Франции после 1871 года. Британские реформаторы 1860-1870-х годов пришли к выводу, что Крым и мятеж 1850-х годов дискредитировали систему, при которой для использования в Индии содержалась отдельная армия, в то время как Франко-прусская война продемонстрировала необходимость создания надежного резерва на случай чрезвычайной ситуации на континенте. Влияние прусско-германских корпусов, основанных на территориальном принципе комплектования и менявших боевое расписание в массовом масштабе, а также «мозгов» Генерального штаба проявилось в реформах Кардуэлла 1871 года, при которой ввели военный призыв на краткосрочную службу и систему «связующего батальона», согласно которой полки держали один батальон в Великобритании и еще один за границей. Однако имперская направленность Британской армии и морской щит в виде Королевского флота устраняли необходимость в создании призывной армии континентального типа с конечной численностью в миллион человек, что стало нормой в других странах. Два высокопоставленных генерала Британской армии в 1870-1880-х годах, Фредерик Робертс и Гарнет Уолсли, а также их соответствующие «круги» верных подчиненных и протежé, ожесточенно спорили из-за реформ Кардуэлла, и этот раскол отражал столкновение их консервативных (индийских) и либеральных (африканских) политических взглядов, патронаж и профессиональный опыт. Нежелание профессионализироваться по континентальной модели подкреплялось взглядами британского высшего среднего класса, из которого происходило большинство офицеров, и образовательной философией «государственных школ», в которые они отправляли своих сыновей, где романтизм любительского идеала значительно преобладал над практической подготовкой. [16]

Армия профессиональных солдат с длительным сроком службы, а также «полковая исключительность и независимость командования» давали возможность скрывть профессиональные недостатки Британской армии. До второй Англо-бурской войны 1899–1902 годов самый крупный контингент британских войск, развернутый в 1881 году для вторжения в Египет, включал в себя 35 тысяч человек. Лондон увеличил Индийскую армию, которая оплачивалась из налогов, собираемых на местах, и не подлежала парламентскому контролю, чтобы она могла действовать как в Индии, так и на Дальнем Востоке. Поэтому британские офицеры просто не чувствовали себя обязанными развивать тот же уровень профессиональной компетентности, что и их континентальные коллеги; они в основном бойкотировали штабной колледж, оставались в неведении относительно технологических разработок, а планированию и стандартизации предпочитали то, что позже назовут импровизацией полковника Блимпа[64]. [17] Подобное слабое давление в сторону профессионализации по континентальному образцу вынудило британских офицеров играть в стóившие больших потерь догонялки вплоть до обеих Мировых войн — но за это время, до того, как в 1914 году этот пузырь взорвался, им удалось утихомирить пенджабцев и пуштунов. Однако после этого игра изменилась, — даже в Африке, где фон Лёттов-Форбек, успешно сражаясь с британскими войсками, применял тактические приемы зулусов, используя при этом склонность британских войск к «неуклюжим движениям и командованию» — наблюдение, вынесенное фон Лёттов-Форбеком из участия в многонациональной экспедиции по подавлению Боксерского восстания 1900 года. [18]

Солдаты Британской армии в колониях были так же политизированы, как и их современники из французской имперской армии. В своей замечательной книге «Политика Британской армии» Хью Страчан утверждает, что Британская армия отнюдь не являлась аполитичной силой, она была в высшей степени политической организацией, и процесс этот коренился в самом имперском феномене, когда государство экспортировало свои механизмы насилия — полицию и армию — без их сопровождения институциональными механизмами контроля. [19] Имперская служба, где армия долгое время совмещала управление с войной перед лицом неспокойных местных народов и где имперская администрация, в конечном счете, зависела от армии в обеспечении своей власти, стала основным стимулом для ее политизации. «Империя, таким образом, обеспечивала наиболее последовательное и самое продолжительное влияние на формирование армии как института, — пишет Страчан. — Она была главным агентом в приобретении армией профессионализма». [20] То есть это не профессионализм стал оплотом против политизации солдат, а совсем наоборот!

Чтобы развеять этот образ и повысить статус колониальных солдат в тени Генеральных штабов, созданных по образцу Мольтке, массовых призывных армий, а также современных флотов открытого моря, в 1890-х годах начала формироваться современная «школа малых войн», которую продвигали в основном два человека: британский полковник К.Э. Каллвелл и будущий генеральный резидент Марокко и маршал Франции Юбер Лиотэ. В попытке доказать, что «малые» войны должны иметь профессиональный статус, равный, если не превосходящий, континентальной службе, их целью было подчеркнуть не только благородство имперской службы, но и уникальные требования к ней. Каллвелл, артиллерист, участвовавший в боях в Афганистане в 1880 году, а затем в Англо-бурской войне 1881 года, был солдатом-исследователем, собравшим впечатляюще тщательный сборник тактических уроков «малых» войн, начиная с подавления Ошем восстания в Вандее во время Французской революции и заканчивая Второй бурской войной 1899–1902 годов. Первое издание книги Каллвелла датируется 1896 годом, и она оставалась основным учебным пособием в штабных колледжах вплоть