Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Матрас, наверное, опять весь сгнил, — проворчал я, радуясь, что мы взяли с собой одеяла из тонкой шерсти. — Высушишь плащ и постелешь вместо матраса.

— А еда?

— Там источник воды. Мясо Морхельнкригеру принесут, — я не стал говорить, кто, чтобы не пугать её раньше времени. — Забудет тебя кормить, откуси от какого-нибудь гриба.

— Но-но! — смеясь, он погрозил нам пальцем. — Никакого каннибализма. Здесь, на поле и дальше, за ним, безопасно. Я скажу, какие травы и коренья можно собрать. Ни один Люнгенкраут ещё не умер тут от голода.

— А ты? — Элфи повернулась ко мне.

— Мне придётся уйти. Я обещал не нарушать закон, который он установил. Остаётся только ученик.

— Ты вернёшься?

— Нет, — вместо меня ответил Грибной рыцарь. — Обратную дорогу тебе придётся проделать самой. Таковы правила.

Это мне не нравилось больше всего. Не нравилось всё. То, что я вытащил пятнадцатилетнюю девчонку в Ил. Что отдал её бывшему стороннику моего предка. Что ей в одиночку придётся преодолеть пусть и относительно безопасную, но всё же… опасную дорогу до ближайшего андерита.

Слишком рано для неё. И… выбора не было. После встречи с Медоусом, я как-то слишком уж осознал, что смертен. Даже несмотря на древо. Которое, возможно, и передумает делать для меня исключительные вещи.

А значит, мне следует подготовить воспитанницу к этому месту как можно раньше. И не ждать её девятнадцати, как я планировал изначально.

Дери меня все совы.

— И сколько из моей семьи не вернулись назад в Айурэ после твоих уроков?

— Столько же, сколько умерли от голода, — с нескрываемой гордостью ответил он и внезапно сказал. — Прощайтесь. Кислая и виноватая рожа Рауса начинает меня утомлять.

Я обнял её. Мы снова расставались. Теперь уже она оставалась в Иле, а я уходил.

— Будь сильной. И осторожной, — шепнул я.

— Обещаю.

— Буду ждать тебя. Не задерживайся.

Когда я подходил к грибной лестнице, Морхельнкригер сказал мне, на прощание:

— Передавай поклон Фрок. Скажи, что я скучаю.

Глава третья

Тигги

Не все птенцы способны вернуться в гнездо. Это зависит от множества причин: не научились летать, не способны отыскать обратную дорогу, попали в пасть к лисе.

Я хочу, чтобы мой птенец вернулся. Чтобы она парила высоко-высоко, там, где её не достанет ни один хищник. И, конечно же, вернулась назад. В родной дом.

Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если меня не будет рядом.

Даже когда меня не станет.

И поэтому Морхельнкригер учит её. Теперь. Хотя неделю назад не желал подпускать Элфи к Илу.

Я понял, что время вышло. И события вокруг меня слишком закручиваются, я перестаю контролировать их с тех пор, как мы с «Соломенными плащами» нашли Оделию. Девочке следует научиться всему прежде, чем станет слишком поздно.

Птенец должен уметь улетать и возвращаться в гнездо. Всегда возвращаться.

Как все в моей семье.

Она готова, и пройдёт путь до ближайшего андерита. Так, как когда-то пришлось сделать мне, несмотря на страх и неуверенность. И многим другим моим предкам.

И даже не буду говорить вам, как бы мне хотелось остаться, дождаться её здесь, среди крапивного поля, ведущего к мёртвому улью.

Очень хотелось.

Но я заставлял себя не думать об этом, идти, не оборачиваться.

Уверен, с ней всё будет хорошо. Кровь Элфи гораздо сильнее и ярче моей. Она очень заметна. Не для людей. И полагаю даже не для Светозарных. Но некоторые существа Ила чувствуют её, отступают в сторону, памятуя о прошлом. Именно так случилось с отсутствием присутствия.

Обо всём этом я думал, пережидая грозу.

Она, возможно, та самая, которую мы видели с Элфи возле дома Морхельнкригера, пришла из глубины Ила, догнав меня на следующий день, после того, как я вернулся через портал. И теперь нещадно поливала мир дождём.

Грозы в Иле опасны. Они всегда приходят со стороны Гнезда: лиловыми и фиолетовыми плотными тучами, полностью закрывающими месяц, гася его свет и погружая окружающую действительность в непроглядный чернильный мрак.

Хоть что-то можно различить лишь в моменты вспышек молний, или же если ты додумался захватить с собой свежую каштановую лампу. Но огонёк в ненастье привлечёт слишком уж прожорливых мотыльков. Так что в такое время лучше всего затаиться, переждать, загодя найдя подходящее убежище.

Я знал такое.

За полем кипящих луж, жёлто-охряных, едких, способных разъесть плоть за несколько минут, высилась поросшая зелёным лишайником, витая раковина моллюска, создания Осеннего Костра. Одного из тех, что ползает на шести руках по бескрайним алым равнинам и молится, глядя на розовый месяц, напевая бесконечное «ром-ром-ром».

Не знаю, как это существо оказалось так далеко от мест, где жили его собратья, но когда-то это случилось, и оно погибло здесь, навсегда оставшись на краю ало-бордового подлеска.

Обитателя раковины, вывалившегося из своего дома, давно обглодали местные жители, оставив лишь разрозненные кости, разбросанные среди сухой пряной травы. Череп, большущий, продолговатый, успевший врасти в землю, с кусками высохшей чёрной плоти на затылке и скулах, смотрел в быстро тускнеющее небо, распахнув челюсть то ли в немом крике, то ли в плаче. На нём всё ещё оставались фрагменты длинных, вьющихся золотистых кудрей.

Эти волосы, на фоне смерти, казались прекрасными нитями, отлитыми из драгоценного металла.

Проход в витую раковину напоминал пещеру. Тёмную и не сказать, чтобы уютную или выглядящую безопасной для большинства людей, плохо понимающих Ил. Но я знал, что обычно жители нынешних мест стараются держаться от пустых раковин детей Осеннего Костра подальше. Не все, конечно, но большинство, ибо существа этого мира очень быстро начинают срастаться с розовым перламутром, выстилающим внутренние коридоры.

Я, чуть пригнувшись, чтобы не задеть «козырёк», вошёл туда с первыми каплями дождя, обнажив Вампира и держа в другой руке маленький фонарь с каштановой свечой.

Здесь слабо пахло, как пахнет из раковины вываренного рапана. Неприятно, но терпимо.

Бывший хозяин этого дома размерами гораздо больше человека и размещался внутри с большим комфортом. Так что я не ощущал никакого стеснения, даже отойдя от преддверия на десяток футов, туда, где спираль раковины начинала закручиваться, скрывая от моих глаз дальнейшее пространство. Мне совершенно не было любопытно залезать дальше — там ничего интересного, всего лишь несколько всё более сужающихся изгибов складчатых стен бледно-розового перламутра, с ячейками керамических сот на потолке, отверстий дыхательных сопл и окаменевшей нервной системы странного создания.

Эта раковина