Соткана солью - Полина Раевская

Господи, это кошмар! Это какой-то сюр! Что вообще происходит?

– Послушай, я не знаю, что ты там себе напридумывал, но меня не интересуют клоуны, у которых молоко на губах не обсохло

– А-а, и поэтому ты весь вечер пялишься на меня? Ну-ка, дай посмотрю, – подходит он ко мне вплотную. Я не успеваю среагировать, как оказываюсь в ловушке его рук и сильного, тренированного тела, прижатая к раковине.

– Что ты делаешь? – растерявшись, только и могу выдохнуть, ошарашенно замерев, глядя на его губы в нескольких сантиметрах от моих.

– Развлекаю тебя, я же – клоун, – обжигает он горячим дыханием, заставляя меня задрожать. Секунда, и мир будто замирает, а вместе с ним и мы.

Смотрим друг на друга. Нет, жрем взглядами, будто получив, наконец, карт-бланш. Я пытаюсь найти ответы в темно-синих, горечавковых глазах, но там лишь легкая насмешка и что-то такое слегка искрящееся на дне, совершенно непонятное.

Секунда, две, три… и открывается дверь. Какая-то девушка, смущенно взвизгнув, бормочет смущенное “извините!”, закрывая ее вновь.Я же едва не седею от ужаса.

– Отойди сейчас же! – пытаюсь оттолкнуть эту мускулистую махину от себя, но ему хоть бы хны.

Как ни в чем не бывало, перегнувшись через меня, смотрит в зеркало и дурашливо обводит пальцами вокруг рта, насмешливо резюмируя:

– Ну, вот – никакого молока.

– Да плевать мне! – рычу, не в силах больше выносить эту обжигающую до дрожи близость.

– Да-да, я понял, – снисходительно мурлычет этот стервец и, растянув губы в какой-то сокровенно-мистерейной усмешке, шепчет. – Только в следующий раз, когда мамочке снова будет плевать, пусть собирает информацию не так топорно, лады?

Наверное, если бы взглядом можно было убивать, это наглое чудовище валялось бы сейчас в луже собственной крови.

Видимо, прочитав что-то эдакое в моих глазах, Красавин примирительно поднимает руки и, шало подмигнув, идет к двери. Я же просто-напросто обтекаю, едва дыша от дикого стыда, понимая, что придушу Монастырскую к чертям собачьим с ее гребанными досье и сплетнями.

Глава 8

– Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала?! Да мне хотелось сквозь землю провалиться! Позор! Просто позорище! – распыляюсь я уже минут десять по телефону, меряя шагами зону отдыха перед открытым камином из травертина.

По приезде домой я сразу же позвонила Монастырской.

Она, судя по звукам на бэкграунде, была на какой-то вечеринке, но отвертеться от меня даже не пыталась, видимо, поняв, что я сейчас в таком состоянии, что перерою весь Лос-Анджелес, но заставлю ее выслушать все, что думаю о такой дружеской помощи. А думаю я, что ее нужно запретить на законодательном уровне.

– Мало того, он совсем отбитый! – продолжаю возмущаться. – Ворвался в женский туалет, зажал меня возле раковины…

– Пока звучит неплохо, – со смешком вставляет свои пять копеек подруга.

– Надя, это ни фига не смешно! Он глумился. Знаешь, как он меня назвал? Мамочкой! Мамочкой, черт тебя дери! – повышаю голос, едва не пыхча от гнева. Я все еще немного пьяна и, вероятно, излишне эмоциональна, но все равно это не отменяет того факта, что чувствую себя препоганейшим образом.

Мне и в страшном сне не могло присниться, что однажды меня примут за одну из тех старперок-миллиардерш, гоняющихся за молоденькими, звездными мальчиками. И пусть это абсолютно нормальная, я бы даже сказала издревле устоявшаяся модель восхождения на звездный олимп – каждая вторая звезда загорелась, благодаря связи с богатым покровителем или покровительницей – я, лично, себя в роли сахарной мамочки не то, что не видела, я об этом даже не думала никогда. А теперь не знаю, как на это реагировать.

– А, по-моему, “мамочка” – это горячо. С чего ты вообще взяла, что он вкладывает в это какой-то смысл? Может, у мальчика просто кинк на милф, и он на полном серьезе подкатил, – продолжает Монастырская веселиться, отчего я едва не рычу, мысленно отсидев два срока и выйдя на свободу.

– Надь, не беси меня! Я и так на грани.

– Вообще не понимаю, чего ты так реагируешь? Голливуд – не наш Зажопинск. Здесь время – деньги, никто не хочет тратить его, не пойми на кого, поэтому заранее зондируют почву.

– Ты это боксерику объясни, а то он, видать, не в теме, – язвлю, давая понять, что логика немножко хромает, учитывая реакцию мальчика.

– А может, как раз, наоборот – сильно в теме? – не менее язвительно парирует Монастырская, заставляя меня закатить глаза.

– Надь, он – спортсмен, там совсем по-другому карьера строится, чем у моделей, певцов и актеров. Валяние на простынях с правильной тетей или дядей медальку тебе не подарит. Кстати, может, он поэтому и взбеленился, – вдруг доходит до меня, и я замираю напротив апельсинового дерева, еще больше смутившись, представив, каково было парню получить новость, что какая-то богатая тетка наметила его в питомцы. Все-таки спортсмены – гордый народ.

– Ой, я тебя умоляю, – словно услышав мои мысли, кривится Надя. – Взбеленился он… Ты иногда такой наивняк, Лар.

– В смысле? – напрягаюсь слегка, сама не знаю, почему вдруг становится боязно разочароваться.

– Медали эти может никогда в жизни так и не случатся, а красиво жить хочется всегда. – поясняет, как маленькой Монастырская и делает глоток наверняка своей любимой Пина Колады. – Многим главное – засветиться. И если уж не талантом и результатами, так красивым телом или мордой ухватиться за шанс на сытую жизнь. Так что и спортсмены крутятся, как могут: кто частные уроки дает, кто – трусы рекламирует, а кто посимпатичнее – богатеев обхаживает. Красавин твой…

– Он не мой, – почему-то считаю важным уточнить.

– Ага, – пренебрежительно отмахивается Монастырская. – Так вот парень он видный, пока еще только подающий надежды, а не топовая звезда. Уверена, предложения разные поступают. И уж что-что, а нашим сбором досье он точно не удивлен и, уж тем более, не оскорблен. Скорее – мальчик просто прямолинеен, а ты, как всегда, все перевернула с ног на голову. Насколько я помню, в гляделки вы с ним начали играть задолго до моих расследований, так что нет ничего удивительного, что он решил действовать, увидев зеленый свет.

– Значит, по-твоему, он – проститут? – резюмирую мрачно. Честно говоря, лучше уж быть без вины виноватой и получить кучу насмешек, чем глумливое согласие на товарно-денежные отношения.

Тем временем Надька, поперхнувшись коктейлем, начинает хохотать сквозь надсадный кашель.

– Ой, мать, не могу! – заливается она. – Откуда ты че берешь?!

– Ну, по твоей логике так получается. Он же согласился? Согласился.

– Но