Копия Веры - Катя Качур

Как много бы отдал Павлик, чтобы не возвращаться. Но ему было жаль маму. За каждое опоздание ее страшно ругали на работе. Он набирал в рот воды из крана, бултыхал между щеками, сплевывал белесую жидкость в раковину, тер ладонями мокрое лицо, промакивал его вафельным полотенцем и ехал на кухню завтракать.

– О чем задумался? – спрашивала Вера, накладывая ему перловую кашу.

– Мам, а если я однажды не вернусь? – отвечал вопросом Павлик. – Тебе станет тяжело без меня?

– Я этого не вынесу, – говорила мама, будто знала, что он имеет в виду. – Пожалуйста, возвращайся всякий раз. Мне без тебя не жить. Не покидай меня никогда.

– Обещаю, мама. Я всегда буду с тобой рядом.

* * *

Павлик стоял перед огромным зеркалом в золотой раме-барокко и чистил зубы отбеливающим «Президентом». С возрастом «улетать» из тела становилось все сложнее. Оно будто покрылось коростой из условностей, правил, лишних знаний, обязанностей, ответственности. Как кожа китенка по мере его взросления обрастает рачками-паразитами. Сначала в голову лезли глупые мысли, что пора бы сдать показания счетчика, что надо забрать пришедшую посылку с голландскими красками, позвонить Денису-снеговику и попросить его найти хорошую сиделку. Потом перед глазами возникла мама, босая, слепая, уходящая по невидимой узкой тропинке незнамо куда. Павлик подумал, что Господь все же великий самодур. Одним он дает по жизни широкую взлетную полосу: гони по ней с размахом, пей, гуляй, ошибайся, делай сто шагов вправо и тысячу влево – ты все равно не собьешься с пути, не будешь наказан. А другим – тонкий призрачный волосок, по которому можно идти лишь на авось, нащупывая голой стопой место для следующего шага, и, если просчитаешься, мгновенно получишь хлесткую оплеуху или сорвешься в бездну, в смерть. Почти двадцать лет по этому волоску катил Павлик свою убогую коляску. А сейчас его фигуру на иллюзорном канате заменила мама. Сухонькая, невесомая, болтаемая всеми ветрами. Без навыков, без страховки, без балансира…

Постепенно кожа-панцирь ослабила свое земное натяжение, ребра распахнулись, как двустворчатый шкаф, и выпустили дух наружу. Он пробил этажи, поднялся над домами, над Москвой, над материком, над земным шаром и с хитростью начал смотреть, в какую бы оболочку спланировать на этот раз…

* * *

Впервые Павлик рискнул «приземлиться» не «в себя» после третьего месяца корпения над автопортретом Васнецова. Получив очередную оплеуху отца, он ушел в транс (теперь для этого необязательно было чистить зубы), побродил над миром, над живыми и мертвыми (как недалеко они друг от друга, оказывается), увидел знакомое до боли лицо (которое срисовывал девяносто дней подряд) и плавно опустился в приятного бородатого парня, лет двадцати пяти, со впалыми щеками. Ощущение чужого тела напоминало глоток шипучей газировки (шампанского Павлик тогда еще не пробовал). Обжигающе, колко, волнующе-похмельно. Самым непривычным оказалось чувство спины – она не болела, не тянула, не давила. Ее как будто бы не существовало. В районе пальцев рук сосредоточилось восхитительное солнечно-медовое тепло. Парень стоял у прямоугольного зеркала на мощной чугунной подставке и, глядя в него, менял позы в поиске удачного ракурса. В этот момент реальный Павлик, сидевший в коляске со странно закатанными глазами, вдруг разорвал прикрепленный к самодельному мольберту лист бумаги, поставил на его место новый, схватил уголь и широкими движениями начал наносить на белую поверхность уверенные штрихи. Архип, что рылся в углу мастерской, обернулся и с удовлетворением подумал, как правильны его методы воспитания: сын был увлечен и, кажется, у него начало получаться. Помыслить о том, что руками мальчика творит сам Васнецов, Мустакас, конечно, не мог. Транс длился около получаса. Громкий звук – отец стучал молотком, а за окном на Поварской бульдозером чистили снег – вывел Павлика из этого состояния и буквально ткнул носом в реальность. Спина снова стала болезненно-чугунной, ручки слабыми, щека – ноющей от недавней затрещины. Но на мольберте стоял изумительно выполненный углем портрет, в точности копирующий картину на стене.

– Спасибо, Виктор Михайлович, – бледными губами прошептал Павлик.

Он посмотрел на свои руки, черные от угля, и добавил уже родному лицу с бородкой несколько светотеней.

– Папа, я хочу пи`сать, – наконец сказал Павлуша.

Мустакас, ворча, подошел и остолбенел, глядя на рисунок сына. Глаз его зашелся противным тиканьем, шею свело судорогой.

– Это как? – тряс он головой, пытаясь освободиться от спазма. – Это ты? Это вот сейчас? Пока я сбивал раму? Что ж. Недурно. Совсем недурно. Ставлю тебе зачет. Можем переходить к копированию следующей картины. Вот, например, мой натюрморт с графином и рыбой…

Он, лопоча уже что-то бессвязное, снял сына с коляски, спустил ему штаны и усадил на эмалированный горшок. Под мерное журчание Архип несколько раз подходил к рисунку, подносил линейку к глазам Васнецова на репродукции и на бумаге, цокал языком и мотал головой, будто пытался избавиться от клеща.

– Мои гены, а? – воскликнул он наконец. – Да, сын? Гены-то мои!

Никогда ранее Архип не называл его сыном. Хрупкий, большеголовый, закованный в корсет Павлик сидел на горшке и размазывал внезапные слезы. Голопопый, беззащитный – слегка толкни, и упадет вместе с горшком, и будет барахтаться в собственной моче, не в силах поднять бесполезное тельце. Он любил отца. Он боготворил отца. Он хотел быть частью его красоты, его породы, его величия… Шестилетний Павлуша впервые чувствовал себя счастливым.

Глава 7

Ню

Просветление Архипа длилось недолго. Ровно один вечер. Следующим утром (а утро Мустакаса начиналось в полдень) он вкатил коляску Павлика в мастерскую, повесил перед ним свой натюрморт с графином водки, лимоном и умирающей рыбой на разделочной доске и забыл о сыне насовсем. В 13:00 к Архипу должна была прийти одна хорошенькая натурщица, которая согласилась позировать ему голой. Мустакас решил отныне творить в жанре «ню». Как-то раз он написал обнаженное женское тело, правда, не с натуры, а по памяти, и недавно его картина успешно продалась. Выложив заранее сколоченный постамент белой атласной материей (Вера по блату принесла ткань с «Большевички»), Архип выставлял свет и страшно волновался. Ровно ко времени в дверь мастерской постучали. Приятная полноватая женщина лет тридцати с розовыми щеками вошла и грудным голосом поздоровалась.

– Здравствуйте! – из своего угла ответил вежливый Павлик.

– Что значит «здравствуйте», – вспыхнула натурщица, – это кто, Архип?

– Это мой сын, – угодливо заблеял Мустакас, – не обращай внимания. Он инвалид, его некуда деть. Я учу его рисовать. Мы развернем коляску задом, и он ничего не увидит. Он даже не дернется со своего места, не переживай,