Копия Веры - Катя Качур

обратился Веня наконец к отцу. – Понимаешь, что это нарисовал мальчик, не изучающий пропорций, геометрических фигур, анатомии человека! Я ведь знаю, ты ничему его не учил, просто сунул в руки уголь!

– Я учил, – соврал Архип, – я несу свой крест, как ты велел.

Веня, хоть и не поверил, обнял его еще раз и крепко прижал к груди. А потом сел перед коляской Павлика и взял в руки перепачканные масляной краской ладошки.

– Ты – талантище, ребенок, – его борода расплылась вширь, обнаруживая улыбку, – запомни на всю жизнь: ты – талантище, как бы ни складывалась судьба.

– Я просто копирую великих, – всхлипнул растроганный Павлик.

– Это не просто, дружище, – поднялся во весь рост Чумаков, – поверь мне, ой как не просто!

* * *

Анна Викторовна, учительница Павлика, приходила по будням с девяти до полудня. Когда в окна мастерской как раз лупил солнечный свет. Ей очень нравился этот зеленоокий, кудрявый мальчик, жадный до знаний, неутомимо любопытный, остроумный, незаурядный. Анна Викторовна страдала шейной грыжей и держала голову чуть склоненной набок. Она считала себя бесконечной страдалицей, мучаясь от ночных болей и головокружений, но, видя Павлика, закованного в корсет и приросшего к коляске, ей становилось за себя стыдно. Она ничего не знала о боли. Учительница была тучной, потливой и всегда старалась снять кофту, оставаясь в узорчатой блузке, через которую просвечивала сорочка. Видя ее неловкость, Павлик как-то предложил раздеться до нижнего белья.

– Я привык, папе часто позируют натурщицы, а вам будет комфортнее, – просто сказал мальчик.

– Да ты что? – вскинулась Анна Викторовна, до сих пор водившая своего семилетнего сына в женскую баню. – Поклянись, что ты ничего такого не видел!

– Клянусь, – кивнул Павлик. – Ничего такого, что не создал бы Господь Бог и наша великая партия.

Учительница окончательно смутилась и застегнула блузку до самой верхней пуговки. Павлик пугал ее недетскими фразами, осмысленными и даже ироничными. Ее сыночек, чья макушка уже доходила до дамских пупков, а взгляд аккурат упирался в многообразие женских меховых треугольников, ничего подобного не изрекал. «Как по-разному созревают мальчики», – подумала Анна Викторовна, не подозревая, что ее отпрыск в любой дворовой компании в подробностях рассказывает пацанам «устройство женской письки». Но, разобрав с Павликом несколько математических примеров, она отвлеклась от этих мыслей и распрощалась до завтрашнего дня.

Павлик попытался размять застывшую спину, потянув в разные стороны руки и ноги. Первый год обучения подходил к концу. На дворе стоял май, и он с удовольствием вспоминал вчерашний день. Они с мамой ездили по врачам – обязательный годовой осмотр. Пока мама вызывала такси, он сидел в коляске под огромным деревом цветущей черемухи и пил ноздрями упоительный воздух. Дети бегали вокруг, дразня его Черепаном, но Павлик на них уже не реагировал. Он так редко бывал на улице, что не променял бы это блаженство ни на что.

– Мам, а потом зацветет чубушник, да? – терзал он Веру, которая, обливаясь потом, складывала коляску в багажник, а его самого, корявого, негнущегося, сажала на заднее сиденье такси. – А дальше распустятся вишни в больничном саду, раскроет свои пушистики медовая липа, да, мам? И еще одно прекрасное лето будет благоухать у нас под окном! Как жаль, что не все деревья дотягиваются до шестого этажа. Как жаль, что мы так редко ездим в больницу…

Вера, наконец усевшись рядом с ним на сиденье, сказала таксисту: «Трогай». Она не слышала, что лепетал все это время Павлик, она только чувствовала, что он не жалуется, не ропщет, а, напротив, восхваляет эту жизнь, так жестоко его обделившую, так чудовищно над ним посмеявшуюся…

– Да, сынок, – ответила она автоматически, уцепившись за последнее сказанное им слово. – В больницу, опять в больницу…

В драном кожаном кресле, навеки теперь связанном в Павликовом мозгу со словом «Шалимар», сидел новый доктор. Старый профессор, который до этого выписывал им направления на очередной корсет, оказывается, умер. Об этом они узнали, ожидая очереди на прием. Вера очень волновалась, а вдруг новый врач будет умничать и привычное лечение пойдет наперекосяк. Или начнет выматывать никому не нужными анализами. Павлик же представлял старого профессора в виде карпа, лежащего с открытым ртом и закатанными глазами подле графина водки и срезанной серпантином кожуры лимона. В отличие от рыбы, на нем была накрахмаленная белая шапочка.

– Я что-то не пойму, молодой человек, – сказал энергичный новый доктор, бросив на Павлика скользящий взгляд. – Вы что, всю жизнь намерены провести в панцире черепахи? Я не вижу у вас атрофии ног, вон как вы расчесываете сандаликом укус комара на правой икре. Атрофии рук и шейного отдела я тоже не замечаю. Ваш позвоночник уже сформировался. Кривой, косой, но он ваш! Теперь нужно тренировать мышцы, постепенно, год за годом, и учиться держать тело вертикально. Как пристало хомо сапиенс, а не отряду тестудинес[6], которому вы подражаете.

– Так вы не дадите нам направление на новый корсет? – пролепетала Вера.

– Дам, разумеется, но корсет будет съемный. И спать вы должны без него. И лечебную гимнастику прямо с завтрашнего дня!

Вера испугалась. Павлик испугался еще больше. Мысль о том, что его молочно-белое тело останется без наружного скелета, внушала ужас. Они съездили на протезно-ортопедическое предприятие в Западное Дегунино, где его освободили от старого панциря и обмазали гипсом, дабы сделать форму для новых доспехов с застежками по бокам. Затем снова намертво зашнуровали на животе прежний корсет и отправили дожидаться готового изделия.

– Мам, давай попозже его заберем, не сразу, как сделают, – взмолился Павлик. Хотя очередь на изготовление и без того длилась больше двух месяцев.

– Давай, – согласилась Вера.

И на этом этапе они будто замерли…

* * *

Тем временем учебный год закончился, Павлик ежедневно копировал картины, которые подсовывал ему отец, а в мастерскую пришла новая натурщица. Привыкший ко всему и ко всем, увидев ее, младший Мустакас почувствовал нечто странное. Как будто с него содрали корсет, обожгли пролежни лимоном, накололи на вилку и, как устрицу, отправили в рот.

Глава 9

Балерина

Ее звали особенно – Магда. Белокожая, черноволосая, с высоким пучком на голове и струйками локонов вдоль щек. Щеки – впалые, скулы – выпирающие, высокие. Глаза – голубые. Рот – огромный, алый. Когда она говорила, был виден весь ряд моляров, вплоть до зубов мудрости. Когда смеялась – обнажала весь череп до затылка. Так, по крайней мере, казалось Павлику. Магда служила балериной в «Стасике» – театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Из того, что она рассказывала отцу, Павлик понял: танцует она не просто в «кордяке»,