Копия Веры - Катя Качур

– Ваш сын, – завопила соседка. – Он, похоже, не справился с управлением и разбился об окно!

Архип отстранил женщину и прыжками спустился на площадку. Павлик лежал в коляске, запрокинув окровавленную голову. Изо рта у него шла пена.

– Звоните в «Скорую», срочно! – скомандовал отец соседке, которая тут же, стуча ногами, как рассыпанный горох, покатилась по ступенькам вниз.

Павлик смутно помнил происходящее. Его везли в какой-то машине. Какие-то люди в белых халатах что-то вводили шприцом ему в вену и непосредственно в лоб. Лоб при этом сделался каменным. Сосредоточенный доктор втыкал круглую иглу в этот бесчувственный камень и тащил за собой прозрачную леску, завязывая ее всякий раз смешными узелками. Позже, уже дома, растрепанная мама кричала на отца и била его туго скрученным полотенцем. Затем она мочила это же полотенце фурацилином и прикладывала к омертвевшему лбу. Архип извергал молнии из глаз, и Павлику эти молнии не нравились. В памяти тут же всплыли жуткие звуки, которые они издавали с Магдой, и что-то подсказывало, эта игра в жизни отца будет теперь главной.

Так и случилось. Через две недели оглушительного молчания Архип заявил Вере и Павлику, что уходит из семьи. Навсегда. Что больше не в состоянии терпеть этот ужас в виде больного ребенка и потерявшей человеческий облик жены.

– Ты посмотри на себя! – орал отец Вере. – В кого ты превратилась! Половая тряпка, изжеванная, бесцветная, безвкусная жвачка. Одно пальто на всю зиму, одно платье на все лето! Один пучок на непромытых волосах! Глаза цвета пыли! И этот выродок, от которого вечно воняет!

– Просто его тело преет под корсетом, он не виноват, он очень чистоплотный! – Вера защищала Павлика, даже не пытаясь оправдаться сама.

– Я ухожу, – заключил Архип. – Квартира остается тебе, треть выручки буду отдавать вам. Мастерская моя. Замок я поменяю. И чтобы этого… – он запнулся, – гения… там больше никогда не было.

Глава 10

Казнь

Изгнание из мастерской стало для Павлика настоящей трагедией. Он не мыслил себя вне холстов, палитр, рам, мастихинов, вне удушливого запаха краски и хвойно-скипидарного терпентина[7]. Он не умел находиться дома. Хотя мама показала, как включать газовую плиту и разогреть обед, приспособила несколько сменных уток-мочеприемников, дала много книжек и даже детскую раскраску с карандашами. Павлик рыдал дни напролет. Он не притрагивался к еде, забывал ходить в туалет, раскраску порвал на мелкие кусочки. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что все испортил. Что закричал не вовремя, как оглашенный. Зачем закричал? Что такого произошло? Ну взрослые играли в какие-то игры. Люди вообще играют в игры. Дети во дворе играют в игры. Весьма жестокие, как успел он ощутить на себе, пока ждал с мамой такси. Его кусали, щипали, могли даже пнуть. Он просто вне людей, он не знает их правил, их принципов. И мама ему досталась какая-то не людская, нежная, трепетная. Поэтому отец ее оставил.

Павлику страшно не хватало отца. Его мужского слова, его интонаций, твердой, щетинистой атмосферы, которую можно было попробовать пальцами на ощупь. Ему не хватало затрещин, после которых мозг прояснялся, а руки сами рисовали, выйдя из-под контроля головы. Он хотел заслуженной казни. Он подкатывал коляску к овальному зеркалу возле раковины и бил себя по лицу. Но было не так больно, как после отца. Тогда он бил себя еще сильнее, еще, еще… Однажды после таких истязаний Вера, вернувшись с работы, нашла его без сознания в ванной комнате с распоротым швом на лбу…

* * *

Неизвестно, кто бы сошел с ума первый, Павлик или Вера, но, на счастье, из командировки вновь вернулся Веня Чумаков. Встретившись с Архипом и поняв, что тот абсолютно счастлив в новой жизни, он принял решение взять Павлика к себе. В свою квартиру, в свою мастерскую. Вере велел пока отдохнуть от сына и отправил ее на пару недель под Ленинград к родителям. Как раз лето катилось к закату, наливные яблочки, баклажаны, молодая картошечка, тернослив, звездопады и все прочее безрецептурное должно было подлатать матери оголенные нервы.

Павлик, у которого на щеках уже образовались рытвины от слез, наконец пришел в себя. Они запекли с Веней в духовке целую утку (Чумаков мастерски добывал деликатесы) и ели ее три дня голыми руками, облизывая с запястий стекающий жир. Веня построил крепкий пандус в свою мастерскую. И в девять ноль-ноль, благо северная сторона дарила чердаку равномерный свет, оба были у своих мольбертов. Веня решил дать Павлику базовое художественное образование. А потому подсовывал ему геометрические предметы, кувшины, вазоны, человеческие черепа и бюсты кудрявых греко-римлян. Как ни странно, филигранно копирующий чужие полотна Павлик на натуре просто срывался. Фигуры получались посредственными, с нарушенными пропорциями и светотенью.

– Дружище, так не пойдет! – возмущался Веня. – Рисунок должен быть поставлен.

– Я не хочу рисовать натуру, дядь Вень! Она мне противна, – хныкал Павлик. – Отец говорил, что я – никто, чтобы самому рисовать жизнь. Я буду копиистом, буду подражать. Я же недочеловек, поэтому должен повторять людей полноценных.

– Отец твой – дурак, хоть и мой близкий друг, – вскидывался Чумаков. – Но ладно, оставим философию. Даже копиист должен блестяще знать анатомию человека. Вот смотри, лоб равен по длине носу, – он водил линейкой по гипсовой голове очередного грека. – От носа до подбородка это расстояние повторяется опять. Между глазами помещается ровно один глаз. Глаз у нас – это какая форма, а?

– Реснитчатая, – утверждал Павлик.

– О, мой бог! – смеялся Веня. – Не реснитчатая, а круглая. А нос?

– Сопливая.

– Да, любой нос, даже сопливый – это конус или усеченная пирамида. Поэтому геометрические фигуры будем рисовать с тобой до потери пульса. Господи, – добавлял он, рассматривая копию Васнецова, что выудил у Мустакаса, – вот как ты, не зная азов, мог такое воспроизвести? Уму непостижимо!

Веня оказался на редкость деятельным. Узнав от Веры, что на заводе их вот уже месяц дожидается новый, съемный корсет, тут же заграбастал Павлика под мышку и безо всякой коляски на такси приволок его на примерку. Корсет был пластиковый, с ремнями по бокам и клацающими фастексами – металлическими защелками. Впервые надев его поверх фланелевой футболки, а не прямо на голое тело, Павлик часто заморгал и со слезами посмотрел на Веню: он не привык к мягким прикосновениям в районе спины и груди. Кожа, освобожденная из-под панциря, по-прежнему дурно пахла, и Веня пообещал Павлику «настоящую головомойку» по приезде домой. Выйдя из главных ворот протезного предприятия, Чумаков поставил мальчика на ноги, поддерживая под мышки.