Копия Веры - Катя Качур

четвертого ребенка Саввы (Сергей, Андрей, Всеволод, Вера, Александра – детей величали по буквам отцовского имени), мама была то самим главой семейства, то его женой Елизаветой Григорьевной, деятельной особой, всецело посвятившей себя воспитанию чад. Каждый вечер, лежа в кровати (Павлик уже снимал на ночь корсет), Мустакасы-Мамонтовы принимали в усадьбе гостей – театралов, художников. Все трудились: Врубель в гончарной мастерской по проекту Саввы ваял майоликовые камины, Поленов и Васнецов создавали чертежи церкви Спаса Нерукотворного. Вера сама писала сценарии и ставила домашние спектакли, вместе с матерью шила одежду для девочек из бедных семей, училась ткать пояски и резать по дереву в Хотьковом монастыре, вместе с братьями ловила неводом рыбу. Павлик забыл о Москве, о дворе, об обидной кличке, о своем увечье. Он мысленно или в состоянии транса собирал с Верой «домашний музей» из крестьянских предметов быта – деревянные ложки, глиняные кувшины, пяльцы. Ездил с ее сестрами и братьями в Ростов и Ярославль, рассматривал Кремль и церковь Иоанна Богослова, копировал во всех подробностях рамку из алтаря, которую просил срисовать Василий Поленов для своих эскизов.

– А что они делали еще? – каждый вечер пытал маму Павлик. – Ну прочитай, прочитай.

– Путешествовали по Италии, лечились.

– Лечились? – изумлялся Павлик. – От чего?

– Ну второй сын Мамонтовых, Андрюша, страдал тяжелым заболеванием почек. И его возили в Италию «на починку», как говорил Савва Иванович.

– Правда? – восхищался Павлик. – Значит, болею не только я?

– Ну что ты, столько мучеников на Земле! – грустно усмехалась мама. – Андрей тоже был художником, мечтал стать архитектором, но умер в 22 года от отека легких.

– Двадцать два минус восемь будет четырнадцать, – бормотал Павлик, загибая пальцы. – Значит, мне еще осталось жить четырнадцать лет, – заключал он.

– Не говори ерунды! – вскипала мама. – У вас совсем разные судьбы!

– А во сколько умерла Вера? – спрашивал Павлик.

– Ей было всего тридцать два года. От пневмонии.

– Ого! Тридцать два! Такая старая! Старше тебя, мам! – Павлик выдыхал и успокаивался. – Мне еще долго жить. Я умру, как Верушка, в тридцать два.

Вера трепала его волосы своими худыми пальчиками и грустно вздыхала. От осеннего ветра, залетевшего с Поварской, качалась занавеска из серого тюля. Из кухни тянуло супом с куриными фрикадельками, который она наварила в десятилитровой кастрюле Павлику с Веней – на всю неделю.

– Давай лучше с Верушкой откроем приют для маленьких детей, – она попыталась отвлечь сына.

– Давай! А как? Где? – загорался Павлик.

– Например, в деревне Мутовки, что по соседству от усадьбы Абрамцево. Между прочим, занимаясь благотворительностью, Вера и познакомилась со своим будущим мужем – Александром Самариным. Они сразу полюбили друг друга. Но отец Александра – московский дворянин – не одобрил брак с дочерью «эпатажного» купца, водившего дружбу со всякими актерами и художниками. Влюбленным пришлось ждать несколько лет, пока отец не умер, чтобы пожениться.

– Так ему и надо, – сжал кулаки Павлик. – Он, видимо, вырос в нашем дворе, бессердечный.

– А вот, кстати, венчались Верушка и Александр тут недалеко, в церкви Бориса и Глеба на Поварской – семейной церкви Самариных.

– Мама, нам срочно нужно туда пойти! Срочно нужно съездить в Абрамцево! Умоляю!

– Ну что ты, лапушка! Церковь снесли в тридцать шестом году. Сейчас на ее месте музыкальный институт имени Гнесиных!

– А усадьбу Абрамцево тоже снесли? – ужаснулся Павлик.

– Нет, стоит нетронутая.

– И Верушка с кленовой веткой там висит?

– Наверное, любимка, не знаю. Спроси дядю Веню. Он на все даст ответ…

Дядя Веня пообещал, что свозит Павлика в Абрамцево. Но с условием – парень должен уже вставать с коляски. Павлик прикинул по своим «спортивным» достижениям, что это случится лет через пять-десять, выдохнул и втихаря, одновременно с Вениными шарами, пирамидами и параллелепипедами, играми света и тени, начал копировать портрет Веры Мамонтовой.

Забегая вперед, проговоримся: за годы «колясочного заточения» Павлик сделал десятки копий этой картины. Углем, акварелью, маслом, карандашом. Мастихином, кистью, пальцем, шариковой ручкой. Он так любил васнецовскую Веру, что воплотил ее на вырванном тетрадном листе в клетку, на стене Вениной мастерской, на своем портфеле (к старшим классам он все-таки учился в интернате), на фанере выжигательным аппаратом, и – ближе к двадцатилетию – на раскачанном бицепсе правой руки – цветной татуировкой, эскиз которой выполнил, конечно, сам. О Вере он знал все. Как дружище его, Виктор Михалыч Васнецов, поставил девушку возле зеленой изгороди и, недолго мучая, за несколько дней создал портрет. Причем правдой в нем было только ее лицо и гладкие длинные руки. Все остальное – «зеленку» на заднем фоне в виде лаврового листа (отродясь не рос лавр в Абрамцево) и ветвь, названную кленовой, а по факту виноградную, вьющуюся, художник выдумал сам. Дабы подчеркнуть ее невинность. Ее отстраненность. Ее чистоту. Ее античность – словно мраморная статуя в саду. Платье с пояском выше талии. Василек рядом с ромашкой в пучке волос, нужные не столько для красоты, сколько для отделения фона от прически. Так, сорвал цветочки под ботинком и воткнул в волосы.

– Дядь Вень, как думаешь, чем он выделил синий цветок?

– Васнецов-то? Да кобальтом или ультрамарином, – мельком смотрел Чумаков на репродукцию, отвлекаясь от своего пейзажа. – Он, кстати, французские краски любил, знаешь? «Лефран и Буржуа»[8].

– А сейчас их можно достать? – спросил Павлик.

– Ну сейчас сложновато. Железный занавес, знаешь, французы от нас далеко. Но наступит такое время, верь моим словам, когда в любую страну человек сможет поехать, как только захочет. Вот тогда сгоняем к буржуям и закупимся у них. Хорошие краски! Матисс, Пикассо, Сезанн, Гоген ими рисовали. Поди, не дураки. У меня, кстати, с отцом твоим был один набор напополам. Да только пару пигментов осталось – охра и умбра, кажется. Посмотри, на дне коробки где-то валяются. Маленькие такие тюбики.

Павлик подкатил коляску к большой коробке из-под кинескопного телевизора и нырнул туда обеими руками. В картонном нутре чего только не было, «шара-бара», как любил говорить Веня. Перепачкавшись рассыпанной гуашью, обрезавшись старым мастихином, обчихавшись от какой-то серо-серебристой пыли, Павлик выудил-таки вожделенные алюминиевые тюбики с железными крышками-восьмигранниками на резьбе. Краска из них была выдавлена почти полностью, из-за чего хвосты тюбиков напоминали перекрученную ленту.

– Эти, дядь Вень?

– Да вроде.

– Вень, а что за холсты ты припер вчера? – Павлик наткнулся на пыльный, покрытый паутиной полотняный рулон.

– Да отец моего приятеля умер. Старик из Союза художников. Мастерскую его разбирали на Воздвиженке. А он, знаешь, потомственный живописец, еще прапрадеду эта мастерская принадлежала. – Веня отошел на два шага от своего этюда и, прищурив глаз, оценил работу. – Так вот, род прервался. Сын его спился, а дочь распродает остатки. Я и взял холсты. Конец девятнадцатого века, прикинь, а может, даже середина.