Копия Веры - Катя Качур

Но Павлик тут уже осел в его объятьях, закричав и замахав руками, как раненая птица.

– Почему до сих пор не занимаешься гимнастикой? – строго спросил Веня. – Почему с матерью проигнорировали назначения умного доктора? – продолжал он мытарить Павлика, будто бы тот принимал решения самостоятельно.

Дома Чумаков включил газовую колонку, набрал в ржавую ванну горячую воду, выдавил туда алюминиевый тюбик яичного шампуня и взбил реденькую кружевную пену.

– Отныне вонючка будет купаться каждую неделю! – громыхал Веня, опуская в ванну Павлика.

От неожиданности потеряв опору, Павлик окунулся в воду с головой, нахлебался пены, расплакался, рассмеялся и вцепился ладонями в мокрые Венины руки.

– Дядддддь Веннннь, – дрожал он, – не отппппускай ммммменя!

Но Веня, прикрепил мальчишеские пальцы, как клеммы, к бортикам ванны, взял жесткую лыковую мочалку и начал энергично драть тщедушное тело, отслаивая пласты кожи. Павлик кричал от боли и удовольствия. Он впервые в жизни мылся целиком. Затем, растертый полотенцем, впервые в жизни лежал голым телом, без панциря, на простыне. Простыня у Вени была не первой свежести, с запахом терпкого мужского пота и сигарет, но для Павлика навеки этот душок остался ароматом свободы. Будучи взрослым, он всегда выбирал духи с нотами людской испарины, кожи и табака. Долго пользовался «Блэк Афгано» Насомато, ввергая в шок окружающих и чувствуя за этим шлейфом руки дяди Вени Чумакова. Его самый сильный в жизни корсет, самый мощный оберег, самый терпеливый ангел-хранитель. А пока Павлик лежал поверх Вениной разобранной кровати, как белая лысая гусеница на раскаленном асфальте, и жадно дышал.

– Ниче, сынок, ниче, – бурчал Веня, больно массируя его грубыми пальцами, – встанешь у меня, пойдешь, полетишь. Ты – великий, сынок! Хоть и корявый чутка. Прорвемся, Павлуша, прорвемся.

* * *

Веня занимался Павликом с энтузиазмом. Помимо учителей, выбил в местной поликлинике врача ЛФК на дом, а потом и преподавателя физкультуры из школы. Потихоньку, через боль, через стоны, Павлик начал выполнять несложные упражнения. Кроме этого, Чумаков решил, что восьмилетнему Павлуше нужна социализация, и начал приглашать дворовых детей к себе домой. Жарил утку, покупал песочные корзиночки с жирным кремом, Вера, вернувшаяся в Москву, пекла грибной пирог. Дети приходили, улыбались Вене и Вере, сметали все угощения и уходили. Только за ними захлопывалась дверь, как Павлик слышал на лестничной площадке обидные слова в свой адрес.

– Везет же Черепану-дураку, пирожными кормят.

– Угу, а он, как идиот, сидит в своей коляске и молчит.

У Павлика и правда перекрывало дыхание, когда приходила детвора. Он не знал, о чем с ними говорить. Ему нечего было рассказать о своей жизни, нечем похвастаться. Веня предлагал детям порисовать, называл зверушку и раздавал всем листочки с карандашами. В результате Павликовы рисунки отличались от общей массы, как сказочные иллюстрации Ивана Билибина от настенной живописи в школьном сортире. Детей это раздражало.

– Ну Черепан как всегда лучше всех нарисует, зачем в эту игру играть? Давайте лучше в мяч или бадминтон. Айда, Черепан, на улицу!

Дети ставили в тупик не только Павлика, но и Веню с Верой.

– Откуда столько жестокости? – обсуждали они, когда Павлик не слышал.

– Что ты хочешь? Будущие мажоры, выросшие в центре Москвы…

Лишь одна девочка, тонкая, загорелая, вдумчивая, в белом платье, была к Павлику благосклонна. Она не смеялась над ним, хвалила его рисунки, смотрела на него сквозь боль и сожаление.

– У тебя глаза восхитительного цвета. Я никогда таких не видела, – шепнула она как-то ему на ухо.

Павлик покраснел и, хотя не сразу поверил в искренность, ответил:

– У тебя тоже…

Она выглядела постарше, и звали ее Люсей. Глаза у Люси были серыми. Просто серыми, небольшими, внешне не выдающимися. Но они излучали сострадание, милосердие.

– Какого цвета милосердие? – спрашивал у Вени Павлик, когда они уединялись в мастерской.

– У милосердия нет цвета, есть только полутона, – отвечал Веня.

– Когда-нибудь я подберу оттенок милосердия…

Люся забирала рисунки Павлика с собой и, как уверяла, вешала их на стену перед кроватью. Павлик не верил. Поди, рвет на кусочки и выбрасывает в урну под смех тех, кто называет его Черепаном.

– Людям надо верить, – качала головой мама, когда он делился своими догадками.

– Верить можно только тебе и дяде Вене Чумакову. А все остальное – так, игра. Копия веры…

Глава 11

Девушка с кленовой веткой

Тем временем Веня Чумаков приносил в свою мастерскую все больше художественных альбомов. Он доставал их, как всегда, по блату, сдав макулатуру (Веня выписывал «Правду» и «Известия») или подмазав директора книжного магазина. Павлик, затаив дыхание, рассматривал репродукции Рембрандта, Рафаэля, Шишкина, Коровина. Издания, порой иностранные, божественно пахли типографской краской и были невероятно гладкие на ощупь. Водя пальцами по глянцевым страницам, Павлик представлял шероховатость мазков, застывших то волнами от широкого флейца, то штилем от тонкой кисти. Любимым среди альбомов стало шикарное издание с картинами Васнецова. Поскольку контакт с художником был уже «налажен», Павлик особенно чувствовал изгиб каждой линии, бросок каждого штриха на его былинных полотнах. Помимо «Царевича на сером волке», «Богатырей» и «Витязя на распутье», Павлик бесконечно влюбился в один малоизвестный портрет. «Девушка с кленовой веткой. 1896 год. Абрамцево» – значилось внизу репродукции. Стеснительная, далеко не эффектная, не вот чтобы красивая, на него смотрела ВЕРА. В прямом и переносном смысле. Прообразом девушки была двадцатилетняя Вера Мамонтова, старшая дочь мецената Саввы Мамонтова. Та самая, что стала известна всему миру, позируя Валентину Серову на картине «Девочка с персиками». Но Вера с персиками – еще юная, непоседливая – больше напоминала Павлику детей из двора. А вот Вера с кленовой веткой, подросшая, набившая, возможно, шишек, была схожа с Люсей, мудрой, сдержанной, в белом ситцевом платье, с длинными голыми руками. Люся, кстати, быстро пропала с Поварской. Оказывается, она откуда-то из донских степей, недолго гостила у столичной бабушки. Павлику не хватало Люси, и он направил всю свою благодарность на абрамцевскую девушку с портрета. Он попросил Веню Чумакова рассказать о Вере Мамонтовой все, что тому известно. Но Веня, кроме общих фраз, ничего не знал, поэтому притащил в мастерскую стопку искусствоведческих журналов со статьями на заданную тему. Мелкий шрифт и скучный язык были непонятны Павлику. Он умолял маму читать ему на ночь и тут же давать разъяснения. Мама, почерпнувшая сама для себя нечто новое (монотонные будни на фабрике и бесконечная кухонная стряпня на двоих мужчин отрезала от нее остальной мир), вовлеклась в чтение, погрузилась в атмосферу Абрамцевской усадьбы и даже предложила игру в членов семьи Мамонтовых. Павлик выбрал роль Верушки – так ласково называли его любимицу с портрета и