Копия Веры - Катя Качур

– Дядь Вень, – задохнулся от чувств Павлик, – так, может, и Васнецов свою Веру на таком холсте писал?

– А че ж нет. На таком и писал. Они с Репиным бошки себе не ломали. Покупали заводские грунтованные и работали.

– Можно я отрежу один? – взмолился Павлик. – Веру на него скопирую…

– Да надоел ты с этой Верой, – засмеялся Чумаков. – На лбу себе ее нарисуй, чтобы шрам прикрыть. Бери, конечно! Гениям все позволено…

На следующий день, пока Веня бегал по делам, Павлик хозяйничал у него в мастерской. Отделил кусок холста сантиметров сорок с гаком в ширину и около шестидесяти в длину, очистил широкой мягкой кистью пыль, смахнул паутину. Залез в дальний угол, где штабелями к стене были привалены картины – свои, чужие, непонятно чьи. Достал один безымянный пейзаж (Веня говорил, ему лет как сто пятьдесят точно есть) и, аккуратно щипчиками вынимая ржавые гвозди, освободил его от подрамника. Затем на подоконнике, который Чумаков использовал для столярных работ, молоточком вернул гвоздям исходную форму, отбив себе пару пальцев. И наконец натянул новый антикварный холст на тот же каркас, прибивая его теми же гвоздями в те же дырки. Провозился целый день. К закату Веня нашел Павлика за своим мольбертом лессировочно наносящим на холст слой полужидкой французской умбры из раздавленного тюбика «Лефран и Буржуа».

– И для чего же это мы делаем имприматуру на старинном полотне и ворованном подрамнике? – поддел его Веня, трепля по кудрявой голове.

– Для будущей Веры, – ответил Павлик, гордо выпятив нижнюю губу. – Дядь Вень, прости, я расчекрыжил твой старинный пейзаж. Но я натяну его на новый подрамник. А этот мне оказался нужнее…

– А не пытаемся ли мы сделать копию, чтобы за баснословные бабки продать его на «Кристис» или «Сотбис»? – засмеялся Чумаков.

Павлик не понял ни одного слова. Он не знал, что такое «Кристис» или «Сотбис». Он не был знаком с некими «баснословными бабками». Он свою-то родную бабку из-под Ленинграда видел всего один раз в жизни, когда она с солеными огурцами приезжала на Новый год. Однако именно эту Венину фразу ему пришлось вспомнить сорок лет спустя. И убедиться, что предсказания Чумакова сбываются.

Часть 2

Океаны и материки

Боже, как Архип в нее влюбился! С первой минуты, с первого контакта, который они установили, направив зрачки друг на друга. Никогда никого в своей жизни, ни одну женщину, ни одного ребенка Архип Георгиевич Мустакас так не любил.

Он, дожив до шестидесяти лет, полагал, что любить не умеет в принципе. И придумал теорию особой расы, у которой напрочь отсутствуют чувства к себе подобным. Прадед Архипа, по семейной легенде, был потомственным греком, семья его жила на Крите, в Ираклионе. Да вот случись, на пороге двадцатого века потерял прадед разум от русской княжны, случаем в их краях оказавшейся. Женился, уехал в Россию, расположился в усадьбе под Астраханью, носил широкие штаны и сапоги с высокими голенищами, ловил с крестьянами рыбу, ухлестывал за дворовыми девками, многих, как гласит предание, обрюхатил. Княжну разлюбил. Она, правда, успела родить ему сына Азариаса, который подался в юристы, но души был тонкой и здорово рисовал на досуге. Заросшие камышом берега, кувшинки на подернутой ряской воде, утки с лоснящимся сине-зеленым горлом, рыба, хватающая ртом воздух в ведре пожилого удильщика. Картины деда Азариаса на стене Архип помнил с детства – с хрущевской двушки, в которой жил с мамой и младшим братом от отчима. Судьбу прадедовой усадьбы история закрасила широким мазком. Хозяев в революцию изгнали, в комнатах и гостиных расположился большевистский штаб. Дед примкнул к новой власти, женился на простой бабе из профсоюза ткачих. Вскоре ее бросил, но успел родить сына Георгия – тот тоже баловался красками, писал Волгу, рыбаков, лодки, сети с играющей в предсмертной агонии рыбой. Хотя и работал сталеваром. Жену Георгий по семейной традиции оставил вскоре после рождения сына Архипа. Мальчик, появившийся на свет среди картин на рыболовецкую тему, просто вынужден был унаследовать оба дара: бросать женщин и живописать картины. Но если отцы-деды рисовали для души, в свободное время, Архип решил, что своим талантом ни много ни мало покорит мир. «Я буду повешен в Лувре!» – говорил он направо и налево. Среди работ, которые он представил, поступая в Ленинградскую художественную академию, помимо прочего, был натюрморт с графином водки, обрезанным лимоном и бьющимся на разделочной доске астраханским карпом. Карп хватал воздух и извивался, как живой. Приемная комиссия сочла, что это весьма недурно, свежо, самобытно, и Архипа приняли. Среди студентов Архип распространил слух о своей редкой греческой родословной, где по мужской линии всякий был ловеласом и художником. Ему поверили в силу красивой черной гривы, глаз цвета зеленых водорослей и ямочек на щеке в виде насечек острым ножом.

И вот надо же, у его любоньки, у его прехорошенькой внучки Поленьки были такие же ямочки-насечки! Он зацеловывал их, так же как и сладкий животик с веселым шариком-пупочком. Фыркал, делал козу, тряс своей поседевшей гривой и просто заходился счастьем, когда Поленька хохотала над его уловками. Не было на свете красивей девочки. Где-то к полугоду в придачу к хитренькому взгляду на ее густо-голубых радужках появились неровные пятнышки пронзительного цвета морских водорослей. Архип ликовал. Ни у кого не было таких глаз! Это просто океаны, разделенные материками. Он плавал в них, он погружался в их глубину с аквалангом, он тонул в них «Титаником», гибнул, умирал и снова рождался – обновленным, вдохновенным, наполненным.

Это было наваждением. Да, Архип дважды был женат. Да, у него были дети. В первой семье – мальчик-инвалид, во второй – дочка. Про инвалида Архип не любил вспоминать. О дочке Ирочке думал спокойно, без придыхания. Выросла и выросла. Мать ее всю жизнь танцевала в кордебалете. Архип всю жизнь мотался по командировкам – разрисовывал здания по требованию партии, а потом – сменилось время – подался в иконопись, в реставрацию, вслед за другом Веней Чумаковым. А затем, получив еще одно высшее, стал искусствоведом, экспертом в области живописи. За большие гонорары определял нуворишам – оригинал они приобретают или копию. Снискал определенную славу. Иногда привлекался к экспертизе полотен в крупных музеях – Третьяковке, Пушкинском, Русском, Эрмитаже… Деньги полились рекой. Да только жизнь уже прошла, обе семьи распались. Слава богу, дочка Ирочка подпустила к внученьке – золотцу, булочке, любимушке!

Ирина к отцу тоже была равнодушна. Сколько она