Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

Чтобы создать (создать!) репертуар Госджаза, были задействованы Александр Цфасман, Исаак Дунаевский, Дмитрий Шостакович, Сергей Бархударян, Юрий Милютин, братья Даниил и Дмитрий Покрасс (авторы бронебойных маршей «Красная армия всех сильней» и «Мы – красные кавалеристы»).

Помните фильм «Дети капитана Гранта»? Чёрно-белый, 1936 года, с неимоверной какой-то, светом и силой наполненной, музыкой Исаака Дунаевского? А увертюру помните? Теперь представьте – как звучала она со сцены Колонного зала Дома Союзов 28 ноября 1938-го, на праздновании первой декады советской музыки.

Это и был дебют Госджаза.

Состав и сыгранность оркестра потрясли в первую очередь иностранных гостей. Те пребывали в растерянности от классического камерного звучания с саксофонами и прочим от «заморского лукавого» свинга. Была представлена вся инструментальная часть малого симфонического и джаз-оркестра, отдельная секция гитар и банджо, вокалисты – всего более пятидесяти человек на сцене!

Короткая биография уникального коллектива уложилась в довоенные годы. Чаще всего выступали в Москве; оно и понятно – столичная диковина. Успели в 1939-м провести гастроли на Дальнем Востоке, все сорок четыре концерта с аншлагом. Блеснули в новогоднюю ночь того же 1939-го в Георгиевском зале Кремля, где, кроме прочего, исполнили «Сюиту для джаз-оркестра» Дмитрия Шостаковича, выпустили в довоенные годы несколько десятков синглов, в том числе – и стандарты западного джаза…

Потом была война.

Получение звания образцово-показательного оркестра Наркомата обороны.

Потом был фронт.

Концерты на передовой.

Окружение под Вязьмой.

И гибель практически всего состава оркестра – вместе со всеми своими. Вместе с частями Красной Армии, сражавшимися в вяземском окружении.

После войны Госджаз восстанавливать так и не решились…

После войны джаз впал у нас в немилость.

Я и сейчас не могу понять почему.

Всякого хватало: и геройства, и перекосов дурацких… тыловых.

Братья Покрасс.

Они принимали участие в создании репертуара Госджаза.

Это из их песен слова…

Белая армия, чёрный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!

Что-то в перспективе исторической и в жизни нашей изменилось?

Ничего, вот совершенно ничего: те же ровно бароны, ровно и те же вызовы.

А потом что будет?

После победы нашей будет – что?

Мы – красные кавалеристы,

И про нас

Былинники речистые

Ведут рассказ:

О том, как в ночи ясные,

О том, как в дни ненастные

Мы гордо,

Мы смело в бой идем!

А ещё там, в «Красных кавалеристах», и такие слова были (да и есть сейчас – вроде не запрещали):

Высоко в небе ясном

Вьется алый стяг.

Мы мчимся на конях

Туда, где виден враг.

И в битве упоительной

Лавиною стремительной:

Даешь Варшаву! Дай Берлин!

Уж врезались мы в Крым!

«И какое отношение всё это имеет к джазу?!» – спросят некоторые недовольные товарищи.

А такое. Тогда, во времена Красной Атлантиды, если что и делалось в искусстве – то без разделения смыслов на явно и на «что мы имеем в виду на самом деле»: молоко разводить водой, а потом отцеживать в обратку – было не принято.

Госджаз, при всей своей даже где-то и немыслимой буржуазности, рафинированности «чистого искусства» – был плоть от плоти советской идеи.

А значит, и советского общества.

А значит – и целей государства.

Понимаете? Никаких двойных стандартов.

И когда со сцены жизни ушла летом 1941-го мирная жизнь, Госджаз разделил новое и страшное время вместе со всеми.

С Народом.

С Отечеством.

Такие дела.

Майскими короткими ночами

Победа.

В детстве всемогущем, когда все ещё живы и не надо никому умирать – была она разлита, растворена в воздухе. Города не были завешаны праздничными плакатами. Салют – да, гремел, парад случался – не каждый год.

Каждый год был звон медалей у Большого, да много где ещё по городу.

Помню, первый мой победный салют и показался, и запомнился палехской как бы шкатулкой: бездонная чернь неба, высветленная искристыми взрывающимися букетами – астры и георгины, точно в купальскую ночь, никем не виданную, расцветали и опадали в одно мгновение…

И я кричал «ура», сидя на папиной шее, и махал маленьким красным флажком, и Палех небесный всё цвёл и цвёл, и не было тому конца…

Такая шкатулка была у бабушки.

Как она меня манила!

Я подбирался к ней вечерами, хоть никто особо за мной и не следил.

Всё думал найти там такое, от чего и мир перевернётся, и реки молочные потекут к кисельным берегам.

На лаковой чёрной крышке – белая с золотом тройка коней, алые с просинью небеса, ширь-дорога, дуб лукоморский: будто в сказку попал. А внутри шкатулки – письма, какие-то знаки почёта, колечки серебряные и даже золотое одно, записочки, крохотная телефонная книжечка, маленькие фотографии с документов и пропусков, фотографии побольше. Всякое разное и никакого особенного волшебства – жизнь как она есть. Но вся она, эта шкатулка – благодаря Победе.

Ведь шкатулки могло и не случиться.

Это не так просто объяснить.

Тогда всё делилось на довоенное и послевоенное.

Шкатулку бабушке подарили после войны.

«Фильм смотрели, довоенный ещё…»

«После войны буфет купили, лет десять на квартире стоял и потом увезли в деревню…»

«До войны работал дедушка на мукомольном, а потом фронт…»

«Когда с войны приходили, ничего ж не было!.. Вот в шинели ещё сколько годов ходил…»

В деревню, в которую и отвезли упомянутый резной буфет, я начинал собираться сразу после 9 мая. Я видел её во сне – избу и двор, ходил во сне за грибами и каждый раз выходил на скромный, серебрянкой крашеный-перекрашенный обелиск с красной железной звездой, безымянный, за невысокой оградкой, уже в июне терявшейся в летней высокой траве.

Он стоял на краю берёзовой рощи. Стоит и сейчас там.

Машины на дорогах другие. И самолёты в небе другие. И сельпо совсем перестало быть похожим на сельпо.

А он – всё тот же.

Всё те же под ним выстоявшие и нас отстоявшие спят.

Я никогда не видел его зимой. Может, и заносит его по самую звезду – снегом. Может, только она одна, посреди края поля и отблёскивает тускло при луне. Ничем их покой не потревожить. Никакими бурями нынешних дней.

Победа тогда была очень простой и понятной. Она была везде.

Мы с дедом долго тряслись в электричке, потом автобусом поболее часа, потом…