Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

Победы над врагом кровавым

На всю оставшуюся жизнь,

На всю оставшуюся жизнь…

Я не могу все их перечислить.

Даже и не знаю, хоть список пиши – но зачем? Вы ведь тоже – помните и знаете. По-другому и быть не может.

Об одной песне всё же скажу особенно. Её написали Соловьёв-Седой и Фатьянов – это всё их замечательные песни «Где же вы теперь, друзья-однополчане», «На солнечной поляночке…», «Соловьи». А в мае 1945-го под Кёнигсбергом написали «Давно мы дома не были».

В детстве я никак не мог толком разобрать слов, особенно про цветущую ель и шишки-веточки медовые. И даже не стремился: больше всего мне нравилось начало, невероятное, будто даже уютное – как такое возможно посреди хаоса и ада войны?

И была там магия сказки, магия невозможного. Торжество скорой и верной победы над заклятым врагом. Победы тем более сказочной, былинной, потому как путь к ней лежал через страдания, понять которые «мирным умом» – возможности нет.

Горит свечи огарочек,

Гремит недальний бой.

Налей, дружок, по чарочке,

По нашей фронтовой!

Налей, дружок, по чарочке,

По нашей фронтовой!

Не тратя время попусту,

Поговорим с тобой…

Давно мы дома не были…

Цветет родная ель,

Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель.

Как будто в сказке-небыли,

За тридевять земель.

На ней иголки новые,

Медовые на ней…

На ней иголки новые,

А шишки все еловые,

Медовые на ней…

Часто ловлю себя на мысли – вот иду и пою: «Горит свечи огарочек…» Та война – она рядом. Она всегда здесь. Она здесь – навсегда.

Наше дело помнить.

Нам нельзя забыть.

Кроме нас – некому.

За нашими пределами – ползучее беспамятство. Пусть и не везде. Хорошо, что не везде…

А завтра снова будет бой, —

Уж так назначено судьбой,

Чтоб нам уйти, не долюбив,

От наших жён, от наших нив;

Но с каждым шагом в том бою

Нам ближе дом в родном краю.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят…

Джаз – фронту

Весной 1941-го Леонид Утёсов с невероятным увлечением работал над новой программой – «Напевая, шутя и играя». Каждый день, с утра и до поздней ночи, в том числе на гастролях в Москве, коллектив репетировал, импровизировал, искрил идеями и экспромтами. Утёсов – на острие атаки. Пел, танцевал, заражая всех оптимизмом и верой в счастье человеческое.

Со времён фильма «Весёлые ребята», со времён роли пастуха-музыканта Кости Потехина Утёсов, при случае вворачивавший в репертуар и «Лимончики» с «Муркой», всегда оказывался точным отражением народа Страны Советов. Тут тебе и стройки великие, и порыв, тут тебе и любовь со страданиями и драками в тёмных переулках, тут тебе лиризм души широкой, иногда и не знающей, что со всей этой красотой делать – выйти разве на простор да и заорать на весь мир. Пусть слышат!

Двадцать второго июня 1941-го репетиция тоже была. В театре «Эрмитаж». И было в тот день ясно одно: песни нужны теперь новые, хотя и старые – людям опорой будут.

Германские войска без объявления войны…

Внутреннюю войну германским войскам Утёсов и оркестр объявили незамедлительно.

Как ротный простой запевала,

Я шел с ней сквозь ветер и дым,

А голоса коль не хватало,

Я пел ее сердцем своим…

На фронт никого из оркестра не взяли. Ответ на коллективное письмо пришёл от самого Ворошилова. Там же было и указание – продолжать выступать, поднимая боевой дух столицы. Концерты давали на улицах, на призывных пунктах, в домах культуры и на вокзалах. Слушателей в те дни хватало особенно – тонка была нить к мирной прошлой жизни, но всё ещё сохранялась она, всё ещё казалось: «Никак не может такого быть… разобьют германца за месяц, ну, пусть за два!..»

В конце июля Москва, постепенно становившаяся прифронтовым городом, начала эвакуацию промышленных предприятий и заводов. Пришлось ехать, несмотря на все протесты, в Новосибирск и Утёсову с оркестром. На передовой с концертами, правда, успели побывать, но разве этого было достаточно?

Уезжали из столицы вместе с симфоническим оркестром Евгения Мравинского. Коллективы в пути сдружились, и годы спустя Мравинский говорил: «Оказалось, деление настоящей музыки на симфоническую и эстрадную ошибочно по сути. Выступления оркестра Утёсова убедили меня в этом».

Тыл Утёсову был невыносим. Все свои выступления он заканчивал словами: «Мы уедем скоро в действующую армию, а в Новосибирск вернёмся, когда победим фашистов…» И бомбардировал всех и вся письмами с требованием отправки на фронт.

Через год после начала войны, в июне 1942-го, Утёсову присвоили заслуженного артиста РСФСР. И он с оркестром оказался-таки на Калининском фронте, на ржевском направлении. Выступали по два, а то и по три раза в день, в ночь. Под дождём, под солнцем – было неважно. При артобстреле бухались в грязь в сценических костюмах, после отмывались, как могли, очищали инструменты и начинали с того самого момента – на котором «немец ноту сбил».

Новые песни приходили отовсюду – иногда кто-то из бойцов как мог напевал мелодию, тут же подсказывали и слова. Утёсов говорил не единожды, что всего, что тогда пели – никому не упомнить и никогда не пересчитать. И ещё он любил вспоминать, что солдаты подхватывали песню, и разноголосый хор перекрывал и оркестр, и самого Утёсова, но это всё было не важно…

Чаще прочего Утёсов исполнял «Любимый город», «Спят курганы тёмные», «В землянке».

А главнее прочего – «Тёмная ночь». И не было ей равных. И если сейчас послушаете вы 1943 года запись оркестра Утёсова с его вокалом, легко найдёте в ней и отголоски блюза, и осколки диксиленда, и лирику всей предвоенной жизни не только СССР – Европы. Почему так? Не маршами едиными… В отрыве от дома и тепла семейной жизни, на краю смерти и тьмы, человеку из века в век свойственно пусть и ненадолго, но непременно вернуться в свет. Там почерпнуть силы, так укрепить себя, быть может, перед последним шагом в вечность.

Джаз на войне.

Звучит дико? Но отчего же, если