Оторва 10 - Ортензия

Мальчишки с класса остались и дальше разглядывать останки, переговариваясь. Да и народу набежало позыркать. Все с умным видом перечисляли, что в автомобиле вышло из строя, и спорили, можно ли его восстановить.

Можно, конечно, если поменять кузов и остальные детали.

Закончила я возиться с платьями около четырёх часов дня. Как раз вовремя.

Только сложила, как явилась Мария Александровна.

— Ага, — сказала она, увидев меня.

Я почему-то сразу подумала, что придётся шить ещё пару часов, но, как выяснилось, дизайн одежды в данный момент Люсину маму не интересовал вообще.

Она посадила меня рядом с собой и потребовала:

— Рассказывай.

Хорошо хоть выпытала у Люси, что она успела растрепать родителям, поэтому выдала информацию строго в рамках.

Тётя Маша на протяжении всего разговора охала и ахала, а под конец даже всплакнула на пару с Люсей. Погладила меня по голове и отпустила с миром.

Зря я выдохнула свободно. Не успела занести в комнату готовую вышивку, а ведь рассчитывала проверить в действии, как щёлкнул дверной замок и в коридоре раздался гам, ничуть не меньше того, что стоял вчера вечером в подъезде.

Поймала себя на мысли, что успела по ним соскучиться, хоть и не ощущала их своими родственниками, ни дальними, ни ближними.

Глава 9

На шум прибежала Мария Александровна и, даже не дав нам обняться, прямо с порога выпалила:

— А вы знаете, что Ева — Герой Советского Союза!

На весь подъезд ляпнула так громко, что на нижних этажах захлопали двери. Небось, решили, что сегодня вторая серия и Бурундуковая снова кому-то морду бьёт. Во всяком случае, пока Илья Спиридонович и Прасковья Дмитриевна, раскрыв рты, слушали последние новости, человек десять подтянулось и принялись бесцеремонно заглядывать в квартиру.

Так как меня никто не услышал, когда я предложила перенести совещание в комнату или на кухню, я втянула тётю Машу в коридор. За ней всосались дядя Федя с Люсей, и в коридоре стало тесно. К тому же, прямо по центру стояли два чемодана и нечто вроде вещмешка, которого точно не было, когда они уезжали.

Одним словом, сорвали нам соседи трогательную встречу любящих родителей с дочкой-паинькой.

Илья Спиридонович хмурился, переводя взгляд с Марии Александровны на меня. Прасковья Дмитриевна держалась двумя руками за своё сердце, и создавалось впечатление, что ещё пару слов — и она грохнется в продолжительный обморок.

Пришлось протиснуться на кухню и принести табуретку, на которую и усадила маму Бурундуковой. Как раз вовремя успела, а то она уже глаза закатывать стала.

Илья Спиридонович поднял руку, останавливая спич Марии Александровны. Сказал: «Подождите». Убрал в сторону чемоданы и предложил всем проследовать в мою комнату. И почему в мою? Разумнее было бы уйти в мамину. Она раза в два с половиной по более была.

Мария Александровна расположилась в кресле. Я, Люся и мама сели на диван, а Илья Спиридонович и Фёдор Аркадьевич остались на ногах, возвышаясь над нами, как Пик Коммунизма в 3D-проекции. Эдакий видеомэппинг.

— А теперь ещё раз, чётко и внятно, — сказал Илья Спиридонович, когда наступила тишина, — Что сделала Ева? Села в горящий бензовоз? — и он развернулся ко мне. Побуравил меня глазами и потребовал: — А ну-ка, рассказывай, что там на слёте учудила.

Бывают в жизни моменты, когда хочется тяпнуть сто грамм коньячку, чтобы промочить горло. Я бы сейчас, наверное, всю бутылку засосала, и плевать, в каком состоянии мне бы предстояло проснуться.

Вспомнилось, как мы с Аланом обмыли нашу первую годовщину. Утром встали с такой головной болью, а ведь я выпила всего ничего, так что за Алана реально переживала. Он даже проснулся ещё пьяненьким и, зажав уши, проклинал предложенный нашими друзьями ёрш. А ведь вечером ему нравилось.

Я посоветовала опохмелиться. Алан посмотрел на меня и спросил: «Что это — опохмелиться?»

Я попыталась объяснить. Он целую минуту меня слушал, ещё минуты две размышлял, хотя было видно, что этот процесс ему давался с трудом. Вероятно, так и не поняв суть, он уточнил: «Для того чтобы протрезветь, я должен выпить ещё больше?»

А какое выражение у него было в тот момент на лице! Ну прямо как у Ильи Спиридоновича, когда я принялась рассказывать про свои приключения.

Пока я говорила, Золотая Звезда пошла гулять по рукам. Каждый брал её с каким-то благоговением, осторожно, как нечто хрупкое, которое может рассыпаться в руках, если пережать. Даже Люся это делала с осторожностью.

Ну да, не девяностые, когда на эту награду всем стало наплевать. Вроде и свобода открылась, и в магазине школьники могли легко приобрести и водку, и сигареты, и никто не требовал паспорта. Каждый день кого-то убивали, взрывали, увозили в лес, закапывали. Дети на улицах грязные и вонючие. Очереди за «ножками Буша», талоны. Пьяное и бедное Подмосковье, бабушки у метро, волна беженцев. Злое время свободы.

Я этого не видела, но знала. В отца каждый день стреляли бритые отморозки. Мне было семь лет, когда мама заложила свои драгоценности, чтобы купить на день рождения куклу Барби.

Длинные очереди за всем. Осталось в памяти, как ветеран пытался прорваться вне очереди. Крики, завязалась потасовка. Кто-то сорвал с пиджака Золотую звезду и убежал. Озлобленные, голодные люди. Пропала вера в страну.

Не хочу вспоминать.

— Что не хочешь вспоминать?

Голос словно выплыл из пелены. Пока они разглядывали награды, я задумалась. Навеяло моим детством, и невольно сравнила.

Они смотрели на меня рассеянно-удивлённо.

— Да ничего, — я пожала плечами, — было и было. Вероятно, поступила правильно, раз наградили. Да любой бы так поступил. Просто в тот момент я была ближе всех.

— Так, — проговорил Илья Спиридонович, — в баре есть бутылка коньяка. Давайте-ка выпьем за это дело, — и он, не дожидаясь ответа, шагнул в коридор.

— Ева, — позвал он меня за собой, — мы тут кое-какие деликатесы привезли с Дальнего Востока, помоги бутерброды нарезать.

Илья Спиридонович приволок на кухню вещмешок и принялся развязывать тесёмки. Его взгляд скользнул по пеналу, на котором лежали консервы из спецмагазина. Он перевёл взгляд на тарелку на которой был нарезан балык. Мы с Люсей уплетали с утра, а я забыла убрать его в холодильник, хотя он и так не мог испортиться. Не успел бы.

Илья Спиридонович глянул на свой вещмешок, снова метнул взгляд на стол, на консервы и, почесав затылок, растерянно произнёс:

— А когда я успел выгрузить