Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

засиживаться у телевизора допоздна, чтобы посмотреть смелые ночные передачи, да и новости с приходом Горбачева стали кардинально отличаться от засахаренных дикторов старого поколения. После череды ставших привычными парадных генсековских похорон все сначала порадовались приходу на высокую должность молодого начальника Михаила Горбачева, который и говорить мог не по бумажке, и мысли излагал складно, да и вполне шустро ходил без посторонней помощи. Но тут пышным цветом расцвела антиалкогольная кампания, и всенародная любовь резко поубавилась.

– Как это русского человека лишить водки? – сокрушался Принц, обращаясь к Лидке, словно она сама все это и затеяла. – Это ж для него как воздух! Вот скажи, что мне теперь делать на старости лет? Перестать себя радовать? Не справлять праздники? А их у нас много! Не принимать гостей?

Лидка на этот риторический вопрос не ответила, надеясь, что тема сама собой заглохнет, а подошла к своему трюмо, на котором стоял красный футлярчик с острыми белыми ромбами, и вынула оттуда флакон духов «Красная Москва». Она взяла его за круглые бока, свинтила хрустальную пробочку и намочила палец волшебной терпкой жидкостью. Затем, прикрыв глаза и чуть запрокинув голову, она провела пальчиком по шейке и томно вдохнула гвоздичный аромат – м-м-м-м-м… Принц даже замолчал, насколько красиво и женственно она это сделала. Это были Лидкины любимые духи. Алена их не жаловала, говорила, что пахнут щами, а Лидка на это обижалась и всегда фыркала – много ты, девчонка, понимаешь! Было у нее на этот счет свое мнение и свой собственный период «Красной Москвы», очень для нее дорогой и памятный, когда подарил ей первый флакон поэт Луговской еще во времена жизни в подвале на Поварской. Период «Красной Москвы»… Они были молоды, влюблены, и любовь их пахла именно этим теплым, немного приторным, но все же благородным ароматом с оттенком флердоранжа. И тот самый первый пузырь с круглой крышечкой, его подарок – какой-то суперэлитный вариант – гордо и непоколебимо всегда стоял на ее трюмо как на праздничной витрине. Катя же, когда была маленькой, не раз пыталась внюхаться в этот запах, повторяя в точности все бабушкины движения у зеркала. Ей обычно все удавалось, кроме блаженства на лице: приблизив свой мелкий нос к горлышку, она невольно делала гримасу и вместо сладострастного «м-м-м-м-м», издавала несдержанное «фууууу», не решаясь даже нанести духи на кожу – вдруг проест насквозь?

Принц, зная историю «Красной Москвы», запах этот тоже не любил, до сих пор ревнуя Лидку к тому давнему романтическому периоду.

– Лидок, а может, мы на духи перейдем? Пьют же «Тройной одеколон»! Можно и «Красную Москву» засосать! Иначе как вам выжить с таким-то количеством гостей? У вас же настоящий проходной двор! И всем выпить подавай! А где брать, скажи на милость? Вот «Красную Москву» и пустим на розлив! – хихикнул Принц. – А то водку теперь в магазине не купишь, все, кирдык! Только с четырнадцати до девятнадцати! В рабочее время! И стоит дороже, чем твоя «Москва»! – Принц аж заерзал весь и заклокотал от возмущения, что все как обычно, русский народ и не спросили, прежде чем принимать такие важные судьбоносные решения.

Самозапугивание и боязнь всего с недавних пор приобрели у Принца довольно сильный болезненный оттенок. Он вечно находил тысячи причин для всяческих сомнений и страхов.

– Нас же просто унизили, нас умышленно лишили всего многообразия жизни! Я это решительно заявляю!

– Толя, очнись! Какой же ты пустой звукодуй! Что ты такое говоришь? Кого вас? – устало останавливала его словесный поток Лидка.

– Я знаю, что говорю! Нас! Русский народ! – визгливо вскричал растревоженный Принц. В его взгляде читались твердость и страх одновременно. Лидке показалось, что даже смерть его матери, милой интеллигентной женщины, которую она очень любила, не произвела на него в свое время такого сокрушительного впечатления, как недавно объявленный в стране сухой закон. Но вслух сказала:

– Ну извините, у каждого свой крест…

– Ты русский народ имеешь в виду? – снова взвизгнул Анатолий и выпучил глаза.

– Толя, да иди ты в жопу, – это были самые приличные слова, которые могла произнести Лидка.

В общем, идея перестройки семье Крещенских пришлась по душе, хотя конкретно понять, что это такое, было довольно проблематично. Что это значило и к чему вело – одному богу было известно. Но все вокруг только и говорили о грядущих кардинальных переменах в стране, что вселяло надежду и звучало более понятно и приятно, чем просто слово «перестройка». Роберт поначалу поверил почти во все, что по телевизору говорили, полагая, что пришла наконец долгожданная перемена в жизни. Алена оказалась более трезва на этот счет, убеждая мужа, что не стоит так безоглядно всему верить. Семья не отлипала от экрана, особенно когда шла программа «Взгляд» и другие невиданно новые вольнодумные передачи с взлохмаченными молодыми ведущими с расстегнутой верхней пуговицей под кадыком, фривольно одетыми журналистками с шальными глазами. Как они говорили! Ах, как они говорили! Свободно, умно, не по бумажке и не заученными фразами! И каждый раз дебаты с Принцем на завтра были обеспечены: он был уверен, что в нашей стране никаких кардинальных перемен быть не может в принципе и что это для нашей страны вообще противоестественно. Так, возможно, на короткое время и чисто декоративно, для успокоения народных нервов, но по сути – ни за что и никогда. И для подкрепления своей мысли напевал припев известной старой песни:

Не лукавьте, не лукавьте,

Ваша песня не нова,

Ах, оставьте! Ах, оставьте!

Все слова, слова, слова…

С Принцем спорить было бесполезно, он всегда цитировал какую-нибудь народную мудрость или пел известную песню, а против песни не попрешь. Но Роберт радовался всем этим изменениям как ребенок и казался очень счастливым. Хотя довольно быстро тоже во всем разуверился:

– Ты понимаешь, – сказал он Алене, – лес рубят, а щепки это мы…

Эйфория от перестройки прошла довольно быстро и болезненно, и скорое разочарование Роберта сломило. Он не был готов к этой новой жизни, к выбору: либо бежать в рынок, продавая все что угодно – себя, родину, веру, – либо оставаться жить со смешной пенсией, совершенно не зная, какой газете нужны его стихи и нужны ли они вообще… Разрушено было все, и он не понимал, чем это обернется…

Вскоре и очень неожиданно его позвали в ЦК и предложили стать редактором журнала «Огонек». Он отказался, порекомендовав вместо себя своего близкого друга, а дома Алене сказал:

– Алка, у меня на это просто нет сил…

– Ну и откажись!