Советский атомный проект. 1930-1950-е годы - Геннадий Александрович Куренков

по адресу: «Служба инженерных войск Американских вооруженных сил. Почтовый ящик № 1539. Санта-Фе, Нью-Мексико». Агенты контрразведки вскрывали и проверяли корреспонденцию. Если семья ученого или служащего получала разрешение на проживание в Лос-Аламосе, она уже больше не могла его покинуть. В служебных помещениях и на многих частных квартирах были тайно установлены звукозаписывающие аппараты, а к ведущим специалистам приставлены так называемые телохранители, которые не спускали с них глаз. Ученым дали другие фамилии и кодовые военные псевдонимы. Они работали в обстановке слежки и строгой изоляции. Каждый знал только те детали проекта, которые касались его работы непосредственно. Даже в случае крайней необходимости для обмена информацией между различными отделами требовалось особое разрешение. Дело доходило до курьезов: физик Генри Д. Смит, возглавлявший одновременно два отдела, для разговора с самим собой должен был получать разрешение у Л. Гровса. Служба безопасности проекта практиковала такие методы проверки, как непрерывные перекрестные допросы, заполнение анкет, снятие отпечатков пальцев, использовала прислугу, завербованную контрразведкой, микрофоны, спрятанные в стенах служебных кабинетов и на квартирах сотрудников. Жизнь в условиях режима строгой секретности и казарменного распорядка тяготила американских ученых. Некоторые из них никак не могли признать необходимость ограничений их личной свободы. В течение первых полутора лет выезд из зоны объекта был запрещен, за исключением командировок по делам лаборатории или экстренных случаев. Личный контакт со знакомыми, не связанными с осуществлением проекта, не рекомендовался. В основном эти ограничения принимались как следствие общей политики по изоляции работ. Но были случаи, когда отдельные сотрудники не выдерживали режима и требовали увольнения. Власти не могли ослабить мер предосторожности. Таких обычно не выпускали из поля зрения, до тех пор пока не были завершены все работы.

Названия объектов и изделий легендировались. Как уже говорилось, лаборатория, расположенная на территории Лос-Аламоса, получила название «Участок Y», газообогатительный завод в Ок-Ридже (штат Теннесси) – «К-25». Атомная бомба носила различные названия: «Агрегат», «Устройство», «Штучка», «Существо», «S-1». Позднее урановая бомба, спроектированная по принципу орудийного ствола, была названа «Большой худышкой». Когда в дальнейшем было принято решение укоротить пушкообразную трубу «Большой худышки», бомба стала называться «Малышом». Плутониевая бомба должна была иметь центральное сферическое ядро, необходимо было предусмотреть значительно более крупную оболочку снаряда, поэтому бомба получила название «Толстяк». Во имя сохранения секретности Л. Гровс избегал даже письменных докладов и донесений министру обороны. О степени секретности говорит и то обстоятельство, что даже Госдепартамент США до начала Ялтинской конференции в феврале 1945 года ничего не знал о проекте атомной бомбы. Даже Объединенный комитет начальников штабов не привлекался к рассмотрению планов Манхэттенского проекта и не посвящался в их цели. Каждый из четырех начальников штабов был информирован лишь настолько, насколько это вызывалось его непосредственными обязанностями. Советской разведке к концу 1942 года добиться ощутимых результатов в разработке ученых и специалистов в области «Энормоза» не удавалось. Это объяснялось тем, что американские спецслужбы создали вокруг ученых, инженеров, техников и рабочих, сосредоточенных в Лос-Аламосе, прочную стену секретности, которую было непросто преодолеть.

Одновременно в данный период в СССР велись собственные разработки по атомной тематике. Так, 23 января 1943 года Уполномоченный ГКО С. В. Кафтанов и вице-президент АН СССР А. Ф. Иоффе направляют В. М. Молотову докладную записку «О работе спецлаборатории по атомному ядру», в которой отметили, что во исполнение распоряжения ГКО № 2352сс от 28.09.1942 в Радиевом институте получены первые порции урана и организовано их исследование; выполнены расчеты термодиффузионной колонки; начата подготовительная работа по добыче урана из руд и изготовлению металлического урана; АН УССР выполнен технический проект опытной установки для разделения изотопов, на заводах изготовляются чертежи и образцы установки; откомандированный в Ленинград Г. Н. Флеров отобрал необходимые приборы и материалы; Наркомвнешторгу переданы заявки. В записке были указаны и недостаточные темпы проведения работ и перечислены некоторые обстоятельства, что требовало вмешательства В. М. Молотова. Авторы записки дали предложение по разделению работ среди институтов и просили рассмотреть и принять проект распоряжения ГКО[37]. Необходимость обеспечения секретности работ по атому все более входит в сознание ученых. В упомянутой записке было указано, что нужно создать условия для работы и условия соблюдения секретности. Особо секретными авторы считали сведения о разделении изотопов новым методом и изучении свойств урана-235. 4 февраля 1943 года А. Ф. Иоффе пишет письмо директору ИОХ АН СССР А. Н. Несмеянову об организации секретной работы по получению металлических соединений урана[38]. 11 марта 1943 года И. В. Курчатов пишет наркому химической промышленности М. Г. Первухину записку об определении режима секретности работ по созданию циклотрона с предложением об организации части работ по плану открытой тематики и абстрактных работ по физике в целях сокрытия возобновления работ по урану в военных целях[39].

В СССР создается научный центр по исследованию и организации работ по урану – Лаборатория № 2 Академии наук СССР. Она была переведена из Казани в Подмосковье, в район Покровское-Стрешнево. 12 апреля 1943 года вице-президентом АН СССР академиком А. А. Байковым и секретарем Президиума АН СССР Н. Г. Брусевичем было подписано распоряжение № 121 по АН СССР: «В соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны организовать Лабораторию № 2 Академии наук СССР»[40]. Организация получила легендированное название (со второй половины 1942 г. – ЛИПАН «Лаборатория измерительных приборов АН СССР», «Теплотехническая лаборатория № 2 АН СССР»). Наиболее известны ее кодовые названия: Лаборатория измерительных приборов АН СССР или Лаборатория № 2 («двойка»). И. В. Курчатов был назначен именно начальником (а не директором) лаборатории, чтобы подчеркнуть особые оборонные цели этого нового академического центра. Находясь формально в составе Академии наук, Лаборатория № 2 подчинялась наркому химической промышленности М. Г. Первухину, который должен был курировать работы от имени правительства. И. В. Курчатов написал для М. Г. Первухина доклад «Протон, электрон и нейтрон», из которого тот мог получить основные сведения о структуре атома. В следующем месяце физик написал доклад «Урановая проблема»[41]. Штат работников поначалу формировался преимущественно из кадров Ленинградского физико-технического института, эвакуированных в Казань. В Москву были возвращены А. И. Алиханов, А. П. Александров, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, Б. В. Курчатов, Ю. Я. Померанчук, К. А. Петржак, Г. Н. Флеров[42]. И. В. Курчатову удалось объединить в лаборатории специалистов, до войны занимавшихся проблемой урана в разных институтах: Я. Б. Зельдовича, Ю. Б. Харитона, Г. Н. Флерова, К. А. Петржака и др. К исследованиям были привлечены ведущие институты страны: Радиевый, Ленинградский физико-технический институт, Институт органической химии, МГУ, Государственный институт редких и малых металлов (Гиредмет) и др. Все получили от Лаборатории № 2 специальные задания. Постепенно в работу лаборатории включались и сотрудники Института химической физики (ИХФ)[43]. Интересен факт, что СССР по ленд-лизу запросил 10 кг металлического (чистого) урана, 100 кг окиси урана и 100 кг нитрата урана. Американский администратор Манхэттенского проекта генерал Лесли Гровс удовлетворил запрос из опасения, что отказ привлечет внимание к американскому атомному проекту. Но из США был