В колхозной деревне. Очерки и рассказы - Алексей Иванович Мусатов

— Хорошо — уже большие, можно доверить. А отметки как?

— Пятёрки, — с достоинством ответил Миша. А Валька молчал.

— А у тебя?

— По арифметике… тройка.

— Э-э! Как же это так?

Валька посмотрел на пол, увидел там сучок, потрогал его носком чувяка и не ответил. Миша счёл бестактным молчание товарища и ответил за него:

— Он арифметику знает. Только на контрольной записал неправильно условие. Надо было: «Один паровоз вышел со станции А, а другой со станции Б», а он записал: «Паровоз вышел со станции А, а  п а р о х о д — со станции Б». Пока он думал, на каком расстоянии встретился паровоз с пароходом, время прошло. Так, Валька?

— А тебя спрашивают? Лезет тоже, — недовольно проговорил тот. — А может, железная дорога была вдоль канала Волга — Дон? Ты почём знаешь?

— Так то ж — задача, — возразил Миша.

— А канал — это тебе не задача?

— Ну, не арифметика же?

— Ну, и не лезь!

Спор заходил уже всерьёз. Пётр Кузьмич счёл нужным прервать их:

— А теперь давайте о деле поговорим. Спорить нам нечего: и задачу надо записывать правильно и на канале всё может быть. Оба вы правы. — Ребятишки посмотрели друг на друга уже примирительно, а он вдруг спросил: — Как же вы нашли корзинки?

— В траве, — ответил Миша.

— Это ни о чём не говорит. Расскажите подробно: как шли, куда шли, за чем шли, кто встречался на пути. Всё расскажите. Но чтобы после — молчок. Поняли?

— Рассказывай ты, Миша.

— Ишь, какой! Ты же сказал Сид… Ох! — Встрепенулся Миша и испуганно посмотрел на товарища. — Ты и рассказывай.

— А кто сказал: давай отнесём корзинки в правление? Ты? Или кто?

— Ладно. Рассказывай ты, Миша, — обратился Пётр Кузьмич.

— Ну… Пошли мы с Валькой утром рано на подсолнух — дополоть свои паюшки.

— До солнышка, — добавил Валька.

— Идём себе и идём. Тут Валька и говорит… «Давай, — говорит, — сходим на речку, посмотрим наши верши — может, рыба попалась».

— Нет, ты первый сказал: «Рыбки бы теперь поймать!», а про верши это я уже потом, после. Ты сказал: «Рыбки бы», а я сказал: «Днём опрыскиватель пойдёт по подсолнухам, а дополоть надо раньше».

— А я-то тебе не говорил, что раз на работу идём, то не до рыбы? — спрашивал Миша. — Что я — лодырь, что ли?

— Ну, и я не лодырь. Двадцать трудодней имею.

— Похвалился! У меня двадцать три, а молчу.

— Ну, рассказывай ты, Валя, — сказал Пётр Кузьмич, всеми силами стараясь сохранить серьёзный вид, хотя это было очень трудно.

— Пришли мы к мосту, — начал теперь Валька. — Видим: бежит с коромыслом Сидор Фомич. Бежи-ит, труси-ит! Трух-трух-трух-трух… — Он немного помолчал. — Вчера же на наряде все ломали голову, как бы управиться с сеном и подсолнух дополоть — барометр на дождь пошёл, — а он бежит на базар. Бежит себе, и ему не совестно.

— Это я сказал так: «Бежит себе, и ему не совестно», — перебил Миша.

— Да ладно! — отмахнулся Валька. — Ну, шёл он и всё оглядывался. Мы и думаем: «Бессовестный! Люди — на работу, а он — на базар». Так ведь, Мишка?

— Так.

— Тут я и говорю… — Валька замялся, пристально посмотрел на Мишу, потом на Петра Кузьмича, и лицо его почему-то стало виноватым. Он понизил голос и совсем уже тихо сказал: — Говорю: «Давай корзинки отнесём в правление…» И…

— Стой, стой, Валя! Что-то тут немножко не так. Значит, отняли корзины? — будто ужаснулся Пётр Кузьмич.

Миша подвинулся вплотную к Вальке и, слегка толкнув его локтем, сказал:

— Всё равно, Валька, узнают. Раз по секрету разговор, то… Раз уж оба придумали, то оба и отвечать давай.

И вдруг Валька оживился, заволновался, вихорок его задрожал, и он быстро заговорил:

— Мы и думаем: «Давай вернём его на работу». Так, Мишка? — Тот кивнул головой утвердительно. — Поравнялся он с нами, мы ему и говорим: «Дядя Сидор! А бригадир сейчас поскакал на базар и говорит: поеду посмотрю, кто из симулянтов подрывает скирдование сена». Тут Сидор Фомич остановился и спросил: «Правда?» А мы и говорим: «А председатель, мол, сейчас собирается ехать в город — линейка уже запряжена». Сказали мы так и вроде пошли на подсолнух, а сами сели в кустах. Постоял, постоял он и вернулся. Только прошёл немного и опять стал. Он же думал как: на базар пойти — там бригадир, вернуться обратно — председатель на линейке встретит. Тогда он сошёл в траву, поставил там корзины и пошёл домой через сады. Ну, тут мы и говорим: «Давай отнесём в правление». — Валька вытер фуражкой выступивший пот и сконфуженно закончил: — Раз виноваты, то значит виноваты. Мы больше не будем.

— Теперь всё ясно, — сказал Пётр Кузьмич. Он серьёзно посмотрел на ребят, встал, подошёл к ним, положил ладонь на плечо Миши, потрепал легонько вихорок Вали и сказал: — Я никому не скажу. Но вы больше так не делайте. Не надо, ребята, обманывать. А рыбу ловите, вам ловить полагается. Идёт сейчас рыба-то?

— Всё больше — линь, — ответил Миша.

— И плотва пошла хорошо, — добавил Валька. — Да всё нам как-то некогда.

— Работа. Прополочная, — степенно закончил Миша.

…Всё это я записал со слов самого Петра Кузьмича. В тот вечер, совсем в сумерках, мы сидели с ним вдвоём в его кабинете и он рассказал мне о ребятишках и их находке. Свой рассказ он закончил так:

— А всё-таки важно то, что Сидор Фомич шёл на базар не с чистой совестью… Не пожелал встречи с бригадиром или с председателем. Это очень важно.

Мы уже собрались уходить, как в дверь кто-то осторожно постучал.

— Войдите, — откликнулся Пётр Кузьмич, В кабинет вошёл Сидор Фомич.

— Добрый вечер! — угрюмовато поздоровался он.

— Добрый вечер! — приветливо ответил Пётр Кузьмич. — Садитесь, Сидор Фомич.

Но Сидор Фомич не сел, а переминался с ноги на ногу, не решаясь начать разговор. Крепкий на вид, с украинскими усами, чисто выбритый, с редкой проседью в рыжеватых волосах, он сначала почесал висок, медленно повёл плечами, легонько крякнул и без обиняков сказал:

— Значит, лук-то украли… В объявлении не обозначен.

— Так это ваше всё? — будто удивился Пётр Кузьмич. — Что же раньше не зашли?

— И зашёл бы, да… народ тут кругом. Думаю, вечерком схожу. — Он себя чувствовал явно неудобно: то рассматривал стены, то вдруг заглядывал в окно, хотя на улице ничего нельзя было разобрать в темноте. — Значит, лук пропал?.. А его там два килограмма — рублей на тридцать будет…

— Нет, не пропал. Жалеючи вас, я про лук-то никому не сказал. Всё ж неудобно: горячая пора в колхозе, а вы — на базар.

— А что ж тут такого? — возразил без