Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX – XX столетий. Книга XI - Алексей Ракитин

внезапно захотели поделиться воспоминаниями. При этом окровавленных вещей свидетели представить не в силах и фактически предлагают суду поверить им на слово… Удивительно даже, что они припомнили только это! В попытке подорвать доверие словам Бичовски адвокат напомнил о его 2-месячном пребывании в тюрьме «Брайдвелл» в нижнем Манхэттене в Нью-Йорке. Свидетель был вынужден подтвердить, что действительно подвергался аресту летом 1894 года и находился до суда под стражей. Причиной ареста стало рукоприкладство Бичовски в отношении бродяги, проникшего в его дом с целью хищения. При этом свидетель подчеркнул, что суд его оправдал и он является невиновным человеком.

Разумеется, появился в суде и врач коронерской службы Ноэль. Он не касался вопроса причины и времени смерти Терезы Роллинджер — об этом давал показания Людвиг Хектоен — но рассказал об эксперименте по сожжению в крематории при медицинском колледже Раша женского трупа и наблюдении за этим процессом. Появление Ноэля в суде было призвано парировать довод защиты, озвученный в ходе 1-го судебного процесса, согласно которому тело Терезы Роллинджер не могло долгое время находиться в огне, поскольку не приняло «позы боксёра». Напомним, труп женщины находился в положении лёжа на спине с руками, поднятыми выше головы, что никак не походило на «позу боксёра» или, как её ещё называют, «позу зябнущего человека». В ходе 1-го процесса обвинение этот довод парировать не смогло, теперь же Ноэль постарался опровергнуть возможный довод защиты.

Он рассказал о том, что лично наблюдал через стекло за всеми этапами сожжения женского трупа, который первоначально находился в положении лёжа на спине и вытянутыми вдоль тела руками. В процессе поступления горячего воздуха — о его температуре Ноэль ничего суду не сообщил — руки поднялись за голову, то есть плечи описали дугу едва ли не в 180 градусов. При этом поза трупа в целом стала похожа на ту, в которой было обнаружено тело Терезы Роллинджер. По утверждению Ноэля, перемещение рук произошло приблизительно на 5-й минуте подачи в камеру раскалённого газа. В дальнейшем тело приняло «позу боксёра» — это произошло после 10-ти минут интенсивного термического воздействия.

Одна из многочисленных газетных публикаций, посвящённых 2-му судебному процессу над Майклом Роллинджером. Статья размещена в газете «The age-herald», издававшейся в Бирмингеме, штат Алабама, за более чем 900 км от Чикаго. Заголовки заслуживают перевода: «Убийца собственной жены сжигает её тело», «Начался новый судебный процесс над владельцем ресторана в Чикаго», «Некоторые свидетельства очень убедительны», «Тело женщины помещено в печь для демонстрации того, что её руки приняли то же положение, что руки убитой». Ну, как простому американскому обывателю не купить газету, в которой пишут о подобном?!

Огромное значение обвинение придавало показаниям Людвига Хектоена — именно тому предстояло принять на себя неблагодарную работу по обоснованию наступления смерти Терезы Роллинджер именно 15 декабря, то есть заведомо до начала пожара. Фактически вопрос ставился о применимости к подсудимому смертной казни. Эксперт старался придерживаться строго научных данных — он указал на отсутствие сажи в лёгких и следов жировой эмболии в печени и мозгу. То и другое, по его мнению, доказывало попадание в огонь именно мёртвого тела. При перекрёстном допросе адвокат указывал эксперту на свидетельства того, что Тереза Роллинджер не попадала в очаг горения — на это Хектоен весьма здраво возразил, что даже если это и в самом деле так, то сие не отменяет её убийства до пожара.

Объясняя возможность исчезновения трупного окоченения при сохранности одежды, Хектоен указал на то, что температура обугливания хлопчатобумажной и шёлковой ткани исчисляется сотнями градусов [грубо говоря, от 200° и выше], а для запуска химических реакций в мышцах подобный разогрев не нужен, то есть снятие окоченения начинается при заведомо меньших температурах.

Хектоен, в отличие от высокомерного Ноэля, держался ровно, уважительно и даже дружелюбно, он терпеливо углублялся в судебно-медицинские детали и в целом произвёл очень хорошее впечатление. Фуртману не удалось поставить его утверждения под сомнение или показать присутствующим бессмысленность того, о чём говорил эксперт. На все доводы адвоката Хектоен либо находил обоснованный ответ, либо указывал на слишком общий характер утверждения защитника и заявлял, что вопрос однозначного ответа не имеет и потому наука допускает различные ответы.

В целом сторона обвинения к концу представления своей доказательной базы выглядела довольно убедительно. По сравнению с первым процессом появились новые материалы и, разумеется, всем было интересно посмотреть на ответные действия защиты. Фуртман понимал, что от него ждут серьёзных и обоснованных опровержений доводов обвинения, и следует признать, адвокату удалось представить суду весьма любопытные свидетельства.

«Дело защиты» — то есть предъявление доводов и свидетельств в пользу невиновности подсудимого — Фуртман начал с вызовов в высшей степени неожиданных свидетелей. Первым из числа таковых стал отец Огаста Бичовски, немощный инвалид, полностью ослепший 10 лет назад. Его привезли в Чикаго из Нью-Йорка специально для выступления в суде. Отец дал совершенно уничижительную характеристику сыну, наградив того серией ярких и оскорбительных эпитетов, из которых «неисправимый лжец» можно считать самым приличным. Слепой старик произвёл очень сильное впечатление на всех, видевших и слышавших его в суде, по мнению журналистов, появление этого человека стало подлинной кульминацией процесса.

Дабы не снижать градус эмоционального накала, адвокат вызвал для дачи показаний его дочь и родную сестру Огаста Бичовски, которую звали Анна Брантски (Anna F Brantzki). Её рассказ о брате во всём повторял сказанное ранее отцом. Женщина сообщила суду о том, что разорвала отношения с Огастом, поскольку тот является человеком нехорошим, бесчестным и опасным.

Можно ли было дискредитировать свидетеля противной стороны лучше?

Затем Фуртман предпринял шаг во всех отношениях неожиданный. Он заявил о вызове для дачи показаний Фрэнка Вагнера, вагоновожатого «конки», в которую Майкл Роллинджер сел около 16 часов 16 декабря, держа в руках большую холщовую сумку. С упомянутого эпизода начинался этот очерк…

Момент этот заставил всех присутствовавших в зале напрячься. Вагнер являлся важным свидетелем обвинения, ведь он свидетельствовал о том, что в момент посадки Роллинджера в вагон «конки» над домом № 186 уже поднимался дым. Вывод из этих показаний можно было сделать единственный — Роллинджер устроил поджог, и пока вышел на улицу и дождался «конки», огонь в квартире уже разгорелся. От сказанного в ходе 1-го судебного процесса Вагнер отказаться не мог — это было равносильно признанию в лжесвидетельстве под присягой со всеми вытекающими из этого для него последствиями, но в таком случае вызов защитой этого свидетеля представлялся лишённым всякого смысла!

Фуртман напомнил свидетелю его показания по стенограмме 1-го судебного процесса — в них утверждалось, будто Роллинджер вёл себя довольно подозрительно, протирал оконное стекло вагона, через которое смотрел на