Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Перед рассветом большой отряд «Артналетчиков» возвратился в лагерь. И не просто возвратился, но и привез с собой освобожденных боевых друзей – одиннадцать человек живыми и шесть трупов. Четверо были забиты до смерти, два человека не смогли вынести пытки и покончили жизнь самоубийством, выбросившись из дома с большой высоты.

По слухам среди спасенных был и командующий «Артналетчиков» Фэн Чжаофэн. Его не только жестоко избивали, но еще и заживо закапывали в землю. Закапывали по грудь, принуждая, чтобы он признал, что «Артналетчики» – реакционная организация и от имени командующего объявил бы во всеуслышание о ее роспуске. Он не покорился. Он предпочел смерть позору. Вероятно, потому, что он был командующим «Артналетчиков», «Главный штаб по защите» не осмелился закопать его по-настоящему, его извлекли из ямы… В тот вечер людей было слишком много, царила сумятица, и мы не сумели толком разглядеть этого непокорного командующего Фэна.

Сплошные горькие рыдания женщин в лагере, ярость мужчин создали атмосферу ненависти и ожесточения.

Вожаки немедленно открыли собрание и за каких-нибудь минут десять выработали решение – провести торжественные похороны. Тут же все завертелись, как белки в колесе, стали делать носилки, венки, писать траурные полотнища, готовить траурные повязки.

В девять часов утра несколько тысяч демонстрантов вышли с Первого машиностроительного завода Харбина. Как всегда, впереди шли броневики и танки. На головном броневике укрепили крест, перевязанный траурной лентой, на его перекрестье прикрепили огромный, величиной с таз идеально белый бумажный цветок. На танк накинули белое покрывало. На этот раз в путь двинулось четыре броневика и четыре танка. Знамена не брали. Были подняты лишь погребальный полог из белой ткани и белый погребальный флажок. Объявили, чтобы соблюдался порядок, чтобы не выкрикивали лозунги и не пели песни, чтобы все действия выполнялись только по командам. Претворялась в жизнь продуманная «тактика скорби по воинам». Подлинная скорбь по погибшим воинам. Шесть мертвых тел положили на носилки и покрыли белым саваном, несколько десятков крепких парней по очереди несли их. На белом погребальном пологе черной тушью крупными иероглифами было написано: «Отомстим за погибших, отдавших жизнь за справедливое дело, кровь за кровь!» У каждого на груди был прикреплен белый бумажный цветок, на руке – траурная повязка. Огромное величественное войско торжественно и молчаливо, полное скорби, безбрежным потоком продвигалось в город.

Как только вступили в городской район, из радиовещательной машины полилась траурная музыка. Под звуки ее мелодий колонна неторопливо текла по улицам. Движение транспорта по городу приостановилось, несметное число горожан выходило к демонстрантам, как бы повинуясь всепокоряющему шествию.

«Тактика скорби по воинам» оказалась очень грамотной. Она не могла не вызвать сочувствие окружающих.

Когда демонстранты подошли к зданию провинциального революционного комитета, стволы танковых пушек не торопясь поднялись вверх и взяли его на прицел. Говорили, что ревком провинции предчувствовал, что в тот день события примут серьезный оборот, и как раз заседал по этому вопросу. Увидя через окна колонну демонстрантов с танками и броневиками, они поодиночке в растерянности срочно покинули зал заседаний, сели в свои персональные машины и поспешно укатили. Государственные служащие, которые не могли ни сбежать, ни спрятаться, прикрепив к бамбуковым палкам свою белую рабочую одежду, выставили ее из окон и беспрерывно размахивали ею.

Пусть подойдет к окну Пань Фушэн!

Это был голос «Невестки Пань», донесшийся с радиовещательной машины.

Одной и той же кистью не напишешь два одинаковых иероглифа «Пань». Говорили, что они из одной семьи. Классовая борьба не признает компромиссов. Действительно получается по поговорке: наводнение ворвалось в храм бога дождя. Родственники не признавали родственников. В конце концов, какой класс представлял Пань Фушэн и какой «Невестка Пань», неизвестно, даже сегодня никто не может четко ответить на этот неясный вопрос. В общем, дело это темное, а погибшие оказались невинно пострадавшими. Цзян Цин сначала провозгласила: «культурное наступление и вооруженная защита – это дело правое», позже она сказала: «что касается людей, погибших в борьбе, то туда им и дорога, их жизнь не стоила даже воробьиного перышка». Но не станем вспоминать, что она говорила. Что сказала, то и сказала. А что сказала, то было правильно. Невинно погибшие вызывали печаль и страдание, но еще большее страдание вызывали их жены, сыновья и дочери, отцы и матери. Те, кто погиб в вооруженной борьбе, в большинстве своем были люди среднего возраста.

Те госчиновники, которые выставили в окна «белые флаги», чтобы продемонстрировать капитуляцию, стали кричать:

– Пань Фушэн давно уехал! Все члены ревкома разбежались!

– Ни в коем случае не стреляйте! У меня дома жена и куча детей!

– Да здравствуют «Артналетчики»! Да здравствуют, да здравствуют «Артналетчики»!

Не стреляйте. Но разве могли «Артналетчики» кончить миром?

Бух!..

Бух!..

Бух!..

«Артналетчики» все же обстреляли «Новую звезду Северо-востока». Сделали шесть холостых выстрелов подряд. Если бы постоянный комитет ревкома находился в здании, то не исключено, что в каналы стволов они заложили бы боевые снаряды.

Через некоторое время они снова дали шесть залпов болванками.

Сколько лет после залпа об освобождении Харбина люди не слышали праздничных салютов. Население, наверно, решило, что стреляли из полевых орудий, а на самом деле били танковые пушки.

Некоторые снаряды попали в башенки на крыше здания. Несмотря на то, что стрельба была тренировочной, все равно башни оказались снесены.

Из здания вырвались женские вопли ужаса…

Очень кстати в окружавшей нас толпе оказался дядя Цзян. Он увидел меня и вырвал из рядов «Артналетчиков», приказал:

– Пошли домой!

– Нет, я хочу вместе с «Артналетчиками» добиться победы! А если потерпим поражение, то тоже вместе! – ответил я, – А ты подумал о матери?! Твоя мать скоро сойдет с ума от волнений, ты об этом знаешь? – спросил он.

– Дядя Цзян, ты возвращайся домой и скажи моей матери, что я, Лян Сяошэн, взрослый мужчина и могу сам распорядиться своей жизнью. Герой скорее погибнет, чем вернется домой!

Он со злостью залепил мне в ухо. Благодаря тому, что я был в шапке-ушанке, ее клапаны защитили мое лицо, ослабили удар и боль. Хотя удар был такой, что я отлетел в сторону.

Из рядов «Артналетчиков» вышло несколько молодцев, окружили его и стали кричать:

– Ты почему ударил нашего человека?! Ты уже не юноша, почему поднял руку на ребенка?!

Дядя Цзян своим густым шаньдунским басом ответил:

– Я его дядя, я его дядя… – а сам, видно, струхнул. Тогда те парни обратились ко мне:

– Он на самом деле твой дядя?

– Твой родной