Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

счастливым обладателем такого большого участка в столь густонаселенной местности, впрочем все такой же сухой и пыльной, какой я впервые увидела ее в 1934 году. Мы добирались туда несколько часов по ухабистым проселочным дорогам, из-за которых мать все время жаловалась:

– Твое очередное сумасбродство. Зачем тебе жить в такой дали да еще в пекле? Только тебе Беверли-Хиллз не хорош… Даже в Малибу не так ужасно, как здесь! Как ты будешь каждое утро добираться отсюда до студии?.. А если это только для выходных, тогда зачем строить дом? Снял бы хижину, если уж хочется поиграть в отшельника.

Джо сидел за рулем, а мать ворчала на заднем сиденье. Тами беспокоилась, что меня укачает, а я старалась, чтобы этого не произошло. Впереди, рядом с Джо, отец возился с радиоприемником, надеясь отвлечь мать чем-нибудь музыкально-успокаивающим. Но мы были слишком далеко от города, и он ловил лишь треск и шипенье. И меня все-таки укачало. Но вдруг как из-под земли появилась густая ярко-зеленая рощица, Джо объехал ее – и перед нами предстало нечто. Фантазия Жюля Верна. Крепость из сверкающего стекла, футуристический замок! Без бойниц и башен, но с настоящим рвом с неподвижной чистой водой, в которой отражалась блестевшая на солнце сталь. У меня перехватило дыхание, и я забыла о своем взболтанном желудке. Я воскликнула:

– О Джо! Как чудесно! Какой свет – ты поймал солнце!

Он улыбнулся той редкой, мягкой улыбкой, от которой светились его глаза.

– Веди себя прилично! Сначала мистер фон Штернберг должен был останавливать машину, потому что ты не в состоянии сдержаться, а теперь вдруг тебя разрывает от счастья, – произнесла мать и вышла из машины.

Я пошла за ней, стараясь умерить свой энтузиазм. Но это было нелегко. Какой дом! Все рыцари Круглого стола могли бы собираться здесь в большом зале. Ступени, ведущие на открытый второй этаж, были совершенно как из средневекового замка, а спальня Джо представляла собой личный планетарий. Огромный стеклянный купол, на который проецируются сиреневые горы и небо. Но вдруг вы видите, как по этому небу движутся облака, и понимаете, что перед вами реальность. А ночью, наверно, здесь чувствуешь, что спишь среди звезд! Мне хотелось болтать, но я прикусила язык. Мать пошла проинспектировать ванную:

– Джо, что это?

Он пошел вслед за ней.

– Где занавески? Их еще не доставили? Как и в спальню?

– Нет, любимая, занавесок не будет. Здесь на несколько миль вокруг нет ни одного дома. Некому и не на кого смотреть. Нет нужды закрываться от неба.

– Ты собираешься сидеть на унитазе в ванной со стеклянными стенами?

– Да, я собираюсь какать под наблюдением небес.

– Не употребляй таких слов – здесь Ребенок! Я тебя не понимаю. Если ты хочешь жить в декорациях, то почему именно здесь?.. И потом, ты же не думаешь, что я буду мыться в ванной с прозрачными стенами! Что ты сделал с кухней? Это тоже аквариум? И лучше проведи газ: если плита у тебя будет «совреме-е-енная», как говорит Фанни Брайс, то ты не получишь своего любимого гуляша! – И мы проследовали обратно вниз по лестнице – по ней могла бы спускаться леди Макбет! – в роскошную кухню.

– Опять металл? Что у тебя за пристрастие к стали? Есть, по крайней мере, деревянные ложки, или они тоже чересчур старомодны для тебя? Пижонство какое! Авангардист! Что бы ты ни говорил, Джо, иногда ты бываешь так буржуазен. И кто же будет следить за чистотой всего этого металла? Как ты собираешься заставить слуг ездить сюда?.. Или ты планируешь обучить индейцев?

Когда мы, уже покидая дом, проходили через гостиную, я углядела два банкетных кресла из «Кровавой императрицы», поставленных по обе стороны очаровательного шахматного столика. Мрачные привидения были абсолютно к месту, как будто бы обдумывали свои ходы в вечности. Но я о них не заикнулась. Мать сама увидит эти стулья, и бедный Джо еще получит за них.

Мы тронулись в обратный путь, на нашу закутанную в шали гасиенду. Моя мать курила и требовала, чтобы отец прекратил возиться с кнопками и нашел бы что-нибудь наконец на этом дурацком радио. Тами волновалась о количестве персон, которые придут на ужин. Джо молчал, вцепившись в руль обеими руками. Я вспомнила о своем желудке. Мне было ужасно жаль неудавшегося сюрприза. Фон Штернберг так и не повесил шторы, а Дитрих так и не жила с ним там, хотя одно к другому не имеет никакого отношения. Перед моими глазами до сих пор стоит этот сверкающий, как отполированный стальной щит, дом, и я все еще ощущаю, как был уязвлен фон Штернберг. Мы приехали и застали в доме Хосе Итурби, который «разогревался» на фуге Баха. Мать бросилась приветствовать его. Мы с отцом потихоньку скрылись, Тами пошла приготовить шерри, а Джо сел в машину, спустился с холма, выехал за ворота Бель-Эйра и помчался прочь.

Моего друга и партнера по торговле лимонадом уволили. Я расстроилась. Не было ли это как-то связано с тем, что он мне помогал? Просто потому, что он ко мне хорошо относился, его не могли прогнать. И все же в один прекрасный день он не появился на работе, а вместо него пришел новый джентльмен с револьвером. Настоящей причины я так никогда и не узнала. Может быть, я слишком часто говорила, что он мне симпатичен? Я знала, матери не нравилось, если я с кем-то заводила дружбу. Она мне часто говорила: «Ты сразу же начинаешь называть людей «друзьями», как американцы. Ты их даже не знаешь! Но даже если они и хотят быть твоими друзьями, нельзя же, как собачка, вилять хвостом от одной обращенной к тебе улыбки. Это неправильно!»

Вот в чем дело! Я показала, что мой добрый охранник мне нравится, и это стоило ему работы! Как ужасно! Надо быть осторожней в будущем, и насчет Тами тоже. Я заметила, что если мы с ней вместе испечем торт, то он вдруг оказывается «слишком сладким», или «слишком жирным», или в нем «слишком много изюма», или он «недостаточно поднялся», хотя когда Тами делает торт по тому же рецепту одна, он съедается без единого замечания.

«Открытые дружбы» исключались! Держи в секрете свои симпатии. Интересно, нельзя ли как-нибудь обратить это себе на пользу? Я решила попробовать. Благодаря стараниям моего отца бедняга Лорд Гамлет превратился в неприятную собаку, в одушевленную статую Великого датчанина. Я знала, что пес не виноват, но я все равно хотела другого. Несколько дней подряд я твердила