Капитан Невельской - Николай Павлович Задорнов

class="p1">Стоял полудневный петербургский сумрак. Заседание шло при свете множества свечей, ярко горевших, как на балу, в бра на стенах, в люстре над столом и в подсвечниках. В глубоких креслах сидели важные старики в лентах и звездах. Тут было почти все русское правительство. Невельской подумал, что эти почтенные старики не могут быть несправедливы…

– Капитан-лейтенант Невельской, на основании чего вы произвели опись? – при общей тишине обратился к нему граф Чернышев. У военного министра властное белое лицо с тяжелыми, чуть обрюзгшими щеками, пышные усы, светлые глаза и темные редкие волосы, зачесанные с пробора на лысину. Он смотрел на Невельского с тем видом надутой профессиональной свирепости, которая так свойственна людям, привыкшим грубо повелевать и попирать человеческое достоинство по долгу службы. Но лицо его было не только свирепо. Чернышев по примеру царя умел одновременно придавать ему выражение снисхождения. Именно с этим видом свирепости и лицемерной милостивости обратился он к капитану.

Теперь Невельской уже видел перед собой не русское правительство. Перед ним был Чернышев, которого, как он знал давно, страшились почти все, а многие ненавидели. Это он пытал декабристов, вел допросы и гарцевал на коне у виселицы, когда вешали…

Невельской хотел отвечать, но почувствовал, что заикнется, и замер. Моложавый Перовский с пышными черными бакенбардами метнул на него выразительный холодный взор, как бы призывая: «В бой!» В этом взгляде были и гнев, и опасение, что офицер струсит. Взгляды враждебные и взгляды ободряющие скрестились, они были подобны ударам бича в воздухе. Одни требовали мужества, другие угрожали.

Невельской почувствовал весь ужас своего положения. В грозное время он стоял перед лицом жестоких и бессердечных судей, которые уже многих уничтожили без всякого сожаления, он, осмелившийся пренебречь их приказаниями и законами.

– Отвечайте, откуда вы могли знать суть императорского указа до получения его, – продолжал военный министр, как бы беря допрос на себя и желая сбить с толку того, к кому обращался. Это было ему привычно, он гордился тем, что умеет допрашивать. Хотя Чернышев был министр военный, но, как и каждый близкий царю Николаю, чувствовал себя и деятелем Третьего отделения, изобличал, раскрывал, доносил и преследовал, чему научился еще в дни допросов декабристов.

– Отправляясь на опись, я исполнил долг мой, ваше сиятельство, – слегка дрожащим голосом заговорил Невельской и тотчас взял себя в руки. – Наказывать или миловать меня за это может один государь! – глухо и гордо добавил он.

Чернышев поднял изогнутые брови:

– Почему же вы не ждали инструкции?

– Если бы я ждал утвержденной инструкции, время, нужное для описи, было бы упущено, – почтительно отвечал Невельской. – У меня на руках была копия указа…

– Вы получили неутвержденную копию, а не указ! – перебил его Чернышев. – А это значит, – обратился он к членам комитета, а всего более к Перовскому, – что исследования незаконны! Это значит также…

– Господа! – угрожающе перебил граф Перовский. Надо было пояснить намек Невельского, а то все делают вид, что не понимают. – Есть высочайшее мнение. Его величество всемилостивейше простил капитан-лейтенанта Невельского за опись без инструкции.

Все стихли, услыхав произнесенное имя того, кто властен был над этими людьми и кто был тут неподалеку, за площадью с ангелом на колонне, чей золотой штандарт с черным орлом торжественно полоскался на ветру за окном, на крыше дворца.

Теперь надо было уравновесить силы и влияние.

– Величайшие ученые всех европейских народов сошлись на том, что Амур с устьев недоступен, – заговорил Нессельроде. Очки его, блестевшие при свете свечей, полузакрывали глаза и крупный нос с маленькой горбинкой.

Потоки буйных черных с проседью волос зачесаны со щек и висков вверх и взбиты искусно на голове, видимо для того, чтобы придать канцлеру роста. Нессельроде держится просто. Движения его полны изящества и достоинства.

– А капитан-лейтенант… – Тут, как бы запнувшись, канцлер поискал на бумаге фамилию офицера, но, казалось, не мог найти и сделал почти незаметный жест рукой, который, однако, все заметили и который как бы означал: «Ну бог с ней, какая бы ни была у него фамилия». Он продолжал: – А капитан-лейтенант не согласен с ними и утверждает, что Сахалин остров, из чего выводится заключение, что необходимы политические действия… Мы рассмотрели все карты и документы и находим сведения, представленные нам, сомнительными…

Глаза канцлера, живые и острые, поблескивали, а говорил он сухо и то, что все уже слыхали.

– Ваши карты противоречат всем документам, – строго и ласково обратился канцлер к Невельскому, – а также докладу, представленному на высочайшее имя…

– Так не высочайшему мнению, а вашему докладу они противоречат, – саркастически заметил до того молчавший, сухой и прямой как палка, седоусый князь Меншиков.

Все оживились и стали переглядываться, покачивая головами. Дело завязывалось. Ударила тяжелая пушка.

У Невельского отлегло на душе.

– Мало ли что у него в докладах пишется! – как бы про себя пробубнил в усы князь, и на этот раз раздался взрыв откровенного смеха.

– Я уверен, что вы грубо ошиблись, – продолжал Нессельроде, не обращая внимания на Меншикова. – Может быть, следует вовремя отказаться от ваших утверждений, – добавил он назидательно. – Вы совершили опись самовольно, наспех, кое-как, без надлежащей научной подготовки. Ученые не согласны с вами, и вы заслуживаете строгого наказания.

Поднялся генерал Берг. Он небольшого роста, со щуплым лицом, на котором ввалились темные ямки, с узким подбородком, с черными, закрученными вверх усами и с острыми маленькими глазками. Эти глазки выражали опьянение собственным величием. К его закрученным усам, верно, очень идет каска. Берг – генерал-квартирмейстер русской армии. Карты, планы, розыски путей – по его части. В былые же годы он подавлял восстание в Польше и залил кровью Варшаву: за это одарен и обласкан царем Николаем, и с тех пор во взоре Берга величие и выражение пресыщенности и равнодушия. Он сух, заносчиво-горд, точен: он отправляет экспедиции, значится в числе членов-учредителей Географического общества, хотя приглашен туда лишь для «благонадежности», и считает себя покровителем ученых и ученым.

– Вот у нас есть современные карты… – заговорил он, выпуская из-под черных усов, как жало, острие маленькой верхней губы. – Вот тут стоит на устье Амура китайская крепость. Посмотрите, как все показано подробно. В крепости имеется четырехтысячный гарнизон и флот. Есть также карта Крузенштерна и карта штурмана Гаврилова с приложенным к ней донесением нашего достопочтенного адмирала и ученого Фердинанда