Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

Ознакомившись, по возвращении в С.-Петербург, с всеподданнейшим докладом о решении финляндского сейма об отказе от обсуждения дел в порядке общегосударственном, приемлю долг всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что, по мнению генерал-губернатора, разделяемому мною, составление такового сеймового акта без воздействия было бы истолковано как слабость имперской власти. Поэтому всеподданнейше ходатайствую о Высочайшем повелении министру статс-секретарю по делам Финляндии о роспуске настоящего сейма и о новых выборах в установленный законом срок. Вместе с тем полагал бы необходимым обнародование Высочайшего повеления Совету министров о внесении непосредственно в Государственную думу законопроекта об уравнении русских подданных в правах с финляндскими гражданами и о денежных платежах взамен личной воинской повинности, ввиду отказа сейма сообщить по означенным законопроектам свое заключение. Это исключит возможность возвратиться к этим вопросам следующему сейму и вернет его к текущей работе.

Подписал: Статс-секретарь Столыпин

Примечание: Николаем II было принято предложение Столыпина о роспуске финляндского сейма и внесении в Государственную думу упомянутых законопроектов.

ПИСЬМО НИКОЛАЮ II

от 26 сентября 1910 года

Ваше Императорское Величество.

Милостивые строки, которыми Ваше Величество меня осчастливили, заставляют меня нарушить покой, которым Вам, Государь, так редко приходится пользоваться.

Мысль Вашего Величества о рескрипте финляндскому генерал-губернатору, с предупреждением сейму, представляется мне весьма удобовыполнимою перед созывом нового сейма в феврале. Я думаю, что крепкое слово Вашего Величества может отрезвить часть финляндцев. Внушить финляндцам, что поворота в русской политике не будет, — это значит разрешить финляндский вопрос.

На днях будет представлен Вашему Величеству общий мой с А. В. Кривошеиным всеподданнейший отчет о нашей поездке.

Я говорю краткий, так как все поучительные впечатления наши и выводы заняли бы целые тома.

Общее мое впечатление более чем утешительное. После страшной встряски Россия, несомненно, переживает сильный экономический и нравственный подъем, которому сильно способствует и урожай двух последних лет.

Сибирь растет сказочно: в безводных степях (Куландинска), которые два года тому назад признавались негодными для заселения, в несколько последних месяцев выросли не только поселки, но и почти города. И прорывающийся из России в Сибирь смешанный поток богатых и бедных, сильных и слабых, зарегистрированных и самовольных переселенцев — в общем, чудный и сильный колонизационный элемент. Прибавлю, элемент — крепко монархический, с правильным, чистым, русским миросозерцанием. «Мы верим в Бога, верим в Государя, просим: дайте нам церковь, дайте школу», — вот общий крик всех сибирских переселенцев. В каждом селе нас встречали многолетием Вашему Величеству, везде просили передать царю-батюшке о любви народной. Я уже телеграфировал об этом Вашему Величеству и прошу разрешить передать населению через губернаторов Высочайшую Вашу благодарность.

Но утешительное настоящее не должно заслонить от нас осложнений в будущем. А осложнения эти мы сами себе готовим: расточительно, даром, раздаем крестьянам, наравне с заемною землею и землю, стоящую уже теперь до 100 рублей за десятину; искусственно насаждаем общину в стране, которая привыкла к личной собственности, в виде заимок; не подумали еще о насаждении частной земельной собственности там, где переселенец без заработков гибнет.

Все это и многое другое — вопросы срочно-настоятельные. Иначе бессознательно и бесформенно создастся громадная, грубо-демократическая страна, которая скоро задавит Россию европейскую.

Впрочем, все наши предположения скоро будут представлены Вашему Величеству.

Бодро идет также землеустроительная работа и в поволжских губерниях, по которым мы проехали. Пока, конечно, брошены только зерна, и предстоит еще чрезвычайный труд. Но изменилась психология народная, между крестьянами появились уже апостолы землеустройства и земельных улучшений. Я видел членов первой Думы из крестьян-революционеров, которые теперь страстные хуторяне и люди порядка. И как Вы правы, Ваше Величество, как Вы правильно угадываете то, что творится в душе народной, когда пишете, что краеугольные для правительства вопросы — это землеустройство и переселение. Нужно приложить к этим двум вопросам громадные усилия и не дать им зачахнуть.

В городе много говорят о Кассо — это для всех большой знак вопроса. Говорят и о гибели капитана Мациевича. Наши офицеры, действительно, достигли в области воздухоплавания замечательных результатов. Но мертвые необходимы! Жаль смелого летуна, а все же общество наше чересчур истерично. В общем, все тут тихо и благополучно.

Дай Бог, чтобы лечение Ее Величества продолжалось так же успешно, как и началось, и помоги Господь Вашим Величествам вернуться на родину благополучно и в добром здравии.

Вашего Императорского Величества

верноподданный П. Столыпин

26 сентября 1910 г., С.-Петербург

Примечание: Капитан Лев Макарович Мациевич (1876–1910) 22 апреля 1910 года на празднике воздухоплавания совершил полет с главой правительства на аэроплане «Фарман». Согласно имевшейся в столичном охранном отделении агентурной информации, военный летчик был непосредственно связан с БО ПСР и должен был совершить террористический акт в отношении Столыпина. Последнему информация была доложена, но он посчитал ниже своего достоинства отказаться от полета.

Через два дня после полета с премьером Мациевич разбился во время полета на Комедантском поле. Существует версия, что катастрофа была организована эсеровскими боевиками в качестве мести за невыполнение приказа об убийстве премьера, или же он был принужден ими к совершению самоубийства.

Александр Блок посвятил гибели Мациевича одно из своих лучших стихотворений:

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

Его винты поют, как струны…

Смотри: недрогнувший пилот

К слепому солнцу над трибуной

Стремит свой винтовой полет…

Уж в вышине недостижимой

Сияет двигателя медь…

Там, еле слышный и незримый,

Пропеллер продолжает петь…

Потом — напрасно ищет око:

На небе не найдешь следа:

В бинокле, вскинутом высоко,

Лишь воздух — ясный, как вода…

А здесь, в колеблющемся зное,

В курящейся над лугом мгле,

Ангары, люди, все земное —

Как бы придавлено к земле…

Но снова в золотом тумане

Как будто — неземной аккорд…

Он близок, миг рукоплесканий

И жалкий мировой рекорд!

Все ниже спуск винтообразный,

Все круче лопастей извив,

И вдруг… нелепый, безобразный

В однообразьи перерыв…

И зверь с умолкшими винтами

Повис пугающим углом…

Ищи отцветшими глазами

Опоры в воздухе… пустом!

Уж поздно: на траве равнины

Крыла измятая дуга…

В сплетеньи проволок машины

Рука — мертвее рычага…

Зачем ты в небе был, отважный,

В свой первый и последний раз?

Чтоб львице светской и продажной

Поднять к тебе фиалки глаз?

Или восторг самозабвенья

Губительный изведал ты,

Безумно возалкал паденья

И сам остановил винты?

Иль отравил твой мозг несчастный

Грядущих войн ужасный вид:

Ночной летун, во мгле ненастной

Земле несущий динамит?

ПИСЬМО