Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Автор этих стихов не Павел Коган, а Федор Иванович Тютчев. Оказывается, и он тоже мечтал «дойти до Ганга».

Совпадение это вряд ли можно считать случайным. И дело совсем не сводится к тому, что Павел Коган, по всей видимости, читал Тютчева.

Характерно, что ни Станислав Куняев, ни присоединившаяся к нему Алла Латынина даже не попытались задаться простым вопросом: как сочетается в стихах, инкриминируемых ими Павлу Когану, «интернационалистическая идея» с мечтой сугубо патриотического, даже националистического толка:

Чтоб от Японии до Англии

СИЯЛА РОДИНА МОЯ!

Поэты «ифлийского поколения» и в самом деле были «вскормлены на идеях III Интернационала». Но, как это ни парадоксально, идеи эти оказали такое мощное воздействие на их сознание именно и прежде всего потому, что они были русскими поэтами.

Самый интернационализм русской коммунистической революции — чисто русский, национальный. Я склонен думать, что даже активное участие евреев в русском коммунизме очень характерно для России и для русского народа. Русский мессианизм родственен еврейскому мессианизму.

Николай Бердяев. «Истоки и смысл русского коммунизма»

И там же;

Русский народ не осуществил своей мессианской идеи о Москве как Третьем Риме. Религиозный раскол XVII века обнаружил, что московское царство не есть Третий Рим… Мессианская идея русского народа приняла или апокалиптическую форму, или форму революционную. И вот произошло изумительное в судьбе русского народа событие. Вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал, и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть тоже священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея.

Как видим, это очень плохо понимают не только на Западе.

3

Если верить многочисленным декларациям Латыниной, она принципиально не желает присоединяться ни к одной из спорящих сторон. На протяжении статьи она неоднократно подчеркивает свою предельную объективность. Даже по отношению к обществу «Память» она старается быть до крайности щепетильной. Ах-ах! Как можно! Полемизируем с фашистами, не предоставив им возможность изложить свои взгляды публично. Куда это годится! Надо, непременно надо дать им высказаться в печати. Это ведь азбука демократии!

Итак, она — над схваткой. Так сказать, двух станов не боец. Но это — на словах. А на деле…

Судите сами, чего стоит эта ее так называемая объективность.

Защищая некоторые положения нашумевшей статьи В. Бондаренко «Очерки литературных нравов» («Москва», 1987, № 12), она говорит:

«Даже в самые сложные периоды нашей истории не перестраивались А. Платонов и М. Булгаков, М. Пришвин и Н. Клюев, Б. Пастернак и Н. Эрдман», — пишет Бондаренко. Совершенно с этим согласна.

И развивая эту мысль:

«В каменном мешке, а думка вольна», — говорит пословица. Человек может быть внутренне свободен в тюрьме и быть рабом в обществе социальных свобод…

Ахматова вспоминает: «Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появились в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен…»

Высказав эту глубокую мысль и подкрепив ее авторитетом Ахматовой, Латынина (она ведь так объективна!) считает нужным сделать такую оговорку:

Это, разумеется, не означает, что писателю социальные свободы как бы и не нужны. Необходимы как условие внешней реализации. А для многих, более слабых духом, — и как условие самореализации.

Сильные духом, надо понимать, сумеют «самореализоваться» и в каменном мешке.

Ну, что касается В. Бондаренко, то с него спрос невелик. Он, как выразился булгаковский Мастер об Иванушке Бездомном, человек девственный. Но Алла Латынина, надо полагать, и Пастернака читала, и в Мандельштама заглядывала. И о том, какое «глубокое дыхание» появилось у Мандельштама после ареста, ссылки в Чсрдынь, а потом в Воронеж, она гораздо лучше могла бы судить не по вырванной наудачу фразе Ахматовой, а по стихам самого Мандельштама.

До ареста Мандельштам о Сталине написал так:

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вот из стихов о Сталине, написанных в Воронеже:

И к нему — в его сердцевину —

Я без пропуска в Кремль вошел,

Разорвав расстояний холстину,

Головой повинной тяжел.

До ареста Мандельштам с отвращением и ужасом говорил о том, что его хотят заставить «присевших на школьной скамейке учить щебетать палачей».

А вот — из стихов, написанных после ареста в Воронеже:

Нас разлучили. А теперь пойми —

Я должен жить, дыша и большевея…

До ареста Мандельштам таких стихов не писал До ареста он писал совсем другие:

Какой-нибудь изобразитель,

Чесатель колхозного льна.

Чернила и крови смеситель

Достоин такого рожна…

А вот — после ареста:

Я не хочу средь юношей тепличных

Разменивать последний грош души,

Но как в колхоз идет единоличник,

Я в мир вхожу — и люди хороши…

Все эти стихи, как и многие другие, написанные в Воронеже, прекрасны. Но это говорит лишь о том, что перемена, происшедшая с Мандельштамом, была отнюдь не внешней, что она затронула не только сознание его, но и подсознание, что он «перестраивался» не конъюнктурно: это была страшная, мучительная «перестройка» ДУШИ. (Интересующихся подробностями и причинами этой «перестройки» отсылаю к своей книге: «Заложник вечности. Случай Мандельштама. М., 1990.)

Трагическая судьба Мандельштама — это, конечно, случай особый. Пожалуй даже исключительный. Не каждый испытал на себе такое давление

Но и Пастернак, о котором Латынина (присоединяясь к Бондаренко) так уверенно говорит, что он «не перестраивался», в середине 30-х вдруг стал «мериться пятилеткой» и заговорил о том, что хочет «в отличье от хлыща в его существованье кратком — труда со всеми сообща, и заодно с правопорядком». А уж Эрдман, на которого Бондаренко и Латынина ссылаются, так до того «перестроился», что после «Мандата» и «Самоубийцы» сочинял только развлекательные, безобидные киносценарии («Волга-Волга», «Смелые люди», «Застава в горах» и т. п.).

Все это я говорю, разумеется, не в укор ни Эрдману, ни Пастернаку, ни Мандельштаму. Никого из них язык не повернется отнести к тем, кого Латынина высокомерно именует «слабым духом».

Одно могу сказать: не дай ей Бог хоть на миг оказаться в том «каменном мешке», в каком они провели большую